— О, нет, именно там будущее, — сказал Лакутюр. — Ты слыхал о книге жены Линдберга, Анны? Грядёт новая волна, волна сильных стран и сильных людей, которые всё исправят. Парламенты, конгрессы, глас народа — забудь о них, этому конец. Грядёт новый порядок, порядок, который устраивают люди, вроде Гитлера и Муссолини, и к которым присоединится человек, вроде Лонга.
Сэм взглянул на кровь своего брата.
— Меня вычёркивайте.
— Нет, все мы уже стали его частью, каждый из нас, — сказал фбровец. — Знаешь, — голос у него был мечтательный, даже задумчивый, — в прошлом году меня послали в Германию, по программе обмена, и я там обзавёлся хорошими друзьями. Они доверяли мне, я доверял им, они отвезли меня далеко-далеко… туда, где раньше была Польша… в один из лагерей…
Сэм продолжал смотреть на кровь, и слушал воспоминания фбровца.
— В этом лагере, — рассказывал Лакутюр, — всё было так просто устроено. Это просто место, чтобы разделываться с врагами. Никто не встречал столь жуткой красоты. Внутрь меня не пустили, но рассказали, что там творилось. Внутрь заходили поезда, полные их врагов, битком набитые врагами, а затем они исчезали, просто исчезали. Их враги попадали туда живыми и здоровыми, а потом внезапно просто переставали существовать, и это прекрасно. Здесь, в Штатах, мы только начинаем, инспектор. Мы только начали додумываться до того, что умеют немцы, и они намерены в ближайшие годы обучать нас.
Сэм молчал.
— Теперь ты понимаешь меня? Понимаешь? — спросил Лакутюр.
Сэм поднял взгляд, подумал о своей татуировке, о Бёрдике, о Саре и Тоби, о преданном и убитом брате.
— Ага. Я всё понимаю.
Он взмахнул биноклем и сломал Лакутюру нос.
Тот покачнулся, закрыл ладонями окровавленное лицо, а Сэм уронил бинокль, и вновь очутился в старшей школе, он бил этого сукиного сына с юга, бросал его на стены шпиля, уронил на пол. Он начал бить эту тварь по рёбрам, затем в челюсть, затем снова по рёбрам, бил, размахивал руками, получал удары в ответ. Послышались шаги, крики, агенты ФБР оторвали его от Лакутюра. Сэм тяжело дышал, всхлипывал, одна щека у него была в крови.
Лакутюр с трудом поднялся на ноги, прижимая к лицу кружевной носовой платок, пропитанный кровью. Сэм не рассуждал, он просто пытался вырваться, добраться до фбровца, до человека, который убил его брата, посадил в лагерь его семью. Лакутюр подошёл к нему и громко произнёс:
— Ну… вот и всё… твоей семье… они никогда не выберутся из лагеря, а ты окажешься с ними ещё до заката, а твою жену и сына… изобьют и изнасилуют, и всё по твоей вине, дурак, по твоей, блин, вине, мудила…
Сэм вновь попытался броситься на него, и Лакутюр произнёс:
— Вон. Уведите его отсюда.
Сэм попытался напоследок плюнуть фбровцу в лицо, но двое агентов уже потащили его по лестнице.
Он сидел спокойно, щека кровоточила, запястья болели, сердце болело, всё болело. Он сидел на заднем сидении фбровского «Форда», закованный в наручники, по бокам расположились двое агентов, что тащили его вниз. Брат убит в результате якобы заговора с целью убить Гитлера, и вот он здесь, сидит в ожидании рядом с Северной церковью, другими машинами ФБР и армейскими грузовиками. Арестован за нападение на агента ФБР, и не просто агента, а агента, который спас жизнь Гитлеру во время жизненно важного саммита.
Сэм перенёс вес тела, ощущая в нём боль и слёзы, которые он никак не мог прекратить. Брат. Озлобленный, преданный идее, слепо верящий Тони. Его горящее чувство справедливости было использовано в заговоре, который, по его мнению, должен был всё исправить, но на самом деле, сделал всё только хуже. Сэм представлял, как президент Лонг докладывает Гитлеру о заговоре, показывает ему заголовки, доказывающие, насколько верны американцы новым соглашениям, новому порядку. Как и сказал Лакутюр, новая волна обрушится на старые пути демократии и свободы личности.
Будь проклят Тони, готовый пожертвовать Сарой и Тоби ради убийства Гитлера. Кто дал ему на это право?
Тварь. Из-за него все они окажутся в трудовом лагере. Сэм опустил голову. Он не мог перестать плакать.
Задняя дверь машины открылась, и Сэм поднял голову, приготовившись к очередному удару.
— Инспектор, — произнёс Ганс Грёбке, глядя безжизненными глазами из-под очков.
— Пришёл позлорадствовать?
— Вряд ли. — Гестаповец держал в руке небольшой ключ. — Если чуть наклонитесь, я вас освобожу.
Сэм уставился на него.
— Не пойдёт. Ты меня раскуёшь, а потом меня застрелят при попытке к бегству. Какие-то староватые приёмчики, вы, клоуны, задумали.
Грёбке покачал головой.
— Нет, никаких приёмчиков. Наклонитесь, я сниму наручники. А потом мы немного поговорим, прежде чем я вас отпущу.
Сэм пытался понять, что же творится по ту сторону этих голубых глаз, но вскоре сдался. Он просто чертовски устал. Они, наконец, одолели его. Сил драться уже не осталось. Он наклонился вперёд. Грёбке склонился над ним, послышался щелчок и наручники разомкнулись. Сэм автоматически сложил руки перед собой и потёр запястья.
— Поговорим. Без обмана. Без уловок. И представлений, — сказал Грёбке.
