Здания в серо-красном тумане проскальзывают мимо, такси обгоняет другие машины, небо меняет цвет – из синего в пурпурный, затем черный, опять синий. На следующем светофоре – красный свет, но Абдулла не останавливается. Мы проезжаем по другой стороне Уэст-Сайд-хайвей мимо нового D’Agostino’s, на том месте, где раньше был на углу Mars, и это доводит меня почти до слез, потому что это было нечто опознаваемое, и у меня возникает ностальгия по супермаркету (хоть я никогда и не купил бы в нем ничего), да и по любым другим вещам, и я почти перебиваю шофера, говорю ему, чтобы он остановился, выпустил меня, оставил себе сдачу с десяти – нет, с двадцати долларов, но я не могу пошевелиться, потому что он едет слишком быстро и что-то происходит, что-то немыслимое и смехотворное, я слышу, как он произносит что-то похожее на «это ты убил Солли».
На его лице – гримаса решительности. Как и все остальное, последующее происходит очень быстро, хотя мне это кажется тестом на выносливость.
Я сглатываю слюну, опускаю очки и говорю, чтобы он снизил скорость, а потом спрашиваю:
– Можно ли поинтересоваться, кто такой Солли?
– Приятель, твое лицо на плакатах «В розыске», – говорит он, не вздрогнув.
– Пожалуй, мне нужно выйти здесь, – удается мне пискнуть.
– Точно, ты ведь тот парень. – Он смотрит на меня, словно я какая-нибудь гадюка.
Еще одно пустое такси с включенными огнями проплывает мимо, делая по крайней мере восемьдесят миль в час. Я молчу и лишь киваю:
– Я сейчас запишу… – я сглатываю, дрожа, открываю свой кожаный ежедневник, вынимаю из своего портфельчика Bottega Veneta ручку Mount Blanc, – номер твоей лицензии…
– Ты убил Солли, – говорит он, определенно узнавая меня и обрывая всяческие отрицания с моей стороны рычанием. – Ты сукин сын.
Неподалеку от доков он сворачивает с шоссе, гонит машину в конец пустынной парковочной стоянки, и в какой-то момент, вот сейчас, когда он едет к разваливающемуся, покрытому ржавчиной алюминиевому забору, к воде, мне приходит в голову, что мне всего лишь надо надеть наушники, чтобы не слышать голос шофера, но мои руки судорожно сжаты в кулаки, и я пленник в машине, которая мчится куда-то – куда? – очевидно, это известно только безумному шоферу, – я не могу их разжать. Стекла наполовину опущены, и я чувствую, как холодный утренний ветер сушит мусс на моей голове. Я ощущаю себя голым и крошечным. Во рту у меня вкус железа, а потом еще хуже. Я представляю зимнюю дорогу. Единственная утешительная мысль: я богат – а миллионы людей нет.
– Ты ошибаешься насчет меня, – говорю я.
Он останавливает машину и разворачивается ко мне. В руке у него пистолет марки, которую я не узнаю. Я смотрю на водителя, насмешливое выражение моего лица сменяется на другое.
– Часы. Rolex, – просто говорит он.
Я слушаю молча, ерзая на сиденье.
Он повторяет:
– Часы.
– Это что, шутка? – спрашиваю я.
– Вылезай, – шипит он, – вылезай, на хуй, из машины.
Я смотрю мимо головы шофера, в ветровое стекло: чайки низко летают над темной волнистой водой, и, открыв дверцу, я осторожно выбираюсь из машины, никаких резких движений. Изо рта у меня вырывается пар, ветер подхватывает его и кружит.
– Часы, говнюк, – говорит он, высовываясь из окна, пистолет направлен мне в голову.
– Слушай, я не знаю, что ты делаешь, чего ты хочешь или на что, как тебе
– Заткнись, – рычит, обрывая меня, Абдулла. – Заткни свое ебало.
– Я невиновен, – кричу я с полным убеждением.
– Часы. – Он взводит курок пистолета.
Я расстегиваю Rolex, который соскальзывает с моего запястья, и отдаю ему.
– Бумажник, – показывает он пистолетом. – Только наличные.
Беспомощно я вынимаю свой новый бумажник из газелевой кожи и быстро – пальцы мои замерзают, цепенеют – отдаю ему наличные, всего триста долларов, поскольку я не успел остановиться у банкомата после завтрака. Солли, вероятно, был таксистом, которого я убил во время погони осенью, хотя мне казалось, что тот парень был армянином. Хотя я мог убить и кого-нибудь другого, но никакого конкретного случая в голову не приходит.
– Что ты будешь делать? – спрашиваю я. – Разве это не сойдет за вознаграждение?
– Не сойдет, – бормочет он, перебирая купюры одной рукой, другой все так же направляя на меня пистолет.
– Почему ты думаешь, что я не позвоню куда надо и у тебя не отберут лицензию? – спрашиваю я, протягивая ему нож, только что обнаруженный в моем кармане; нож выглядит так, словно его окунули в вазочку, наполненную кровью и волосами.
– Потому что ты виновен, – говорит он и добавляет, указывая пистолетом на заляпанный нож: – Убери эту штуку от меня.
– Да что ты знаешь, – злобно бормочу я.
– Очки. – Он снова показывает пистолетом.
– Почему ты думаешь, что я виновен? – Мне не верится, что я спрашиваю так терпеливо.
– Ты смотри, что делаешь, мудак, – произносит он. – Очки.
– Они дорогие, – протестую я, потом вздыхаю, осознав ошибку. – Я хочу сказать, дешевые. Очень дешевые. Просто… Разве денег не достаточно?
– Очки. Давай их сюда, – мычит он.
