Американский психопат полностью

– Почему ты не устроишься на работу? – говорю я, держа банкноту в руке, но вне пределов его досягаемости. – Если ты такой голодный, то почему не найдешь работу?

Он тяжело вздыхает, вздрагивает и между всхлипами признается:

– Я потерял работу…

– Почему? – спрашиваю я с неподдельным интересом. – Ты пил? Поэтому ты потерял работу? Промышленный шпионаж? Шучу-шучу. Нет, если серьезно… ты пил на работе?

Он обнимает себя за плечи и сдавленно произносит:

– Меня уволили. Сократили.

Я сочувственно киваю:

– Черт, э… это и вправду ужасно.

– Я такой голодный, – говорит он и хнычет все громче, он так и сидит, обнимая себя за плечи. Его собака начинает выть.

– А почему ты не найдешь другую работу? – спрашиваю я. – Почему?

– Я не… – Он кашляет, его трясет так, что он даже не может закончить фразу.

– Ты не – что? – спрашиваю я тихо. – Больше ничего не умеешь делать?

– Я голодный, – шепчет он.

– Знаю-знаю, – говорю я. – Господи, ты как пластинка заевшая, в самом деле. Я пытаюсь тебе помочь… – Мое терпение скоро лопнет.

– Я голодный, – повторяет он.

– Слушай. Ты что, думаешь, это честно – брать деньги у людей, у которых есть работа? У тех, кто работает?

Его лицо кривится, он задыхается, его голос дрожит:

– И что же мне делать?

– Послушай, как тебя зовут?

– Эл, – говорит он едва слышно.

– Что? Я не слышу? – говорю я. – Ну?

– Эл, – повторяет он чуть погромче.

– Черт возьми, найди себе работу, Эл, – говорю я серьезно. – У тебя негативный настрой. И это тебе мешает. Ты должен перебороть себя. Я тебе помогу.

– Вы такой добрый, мистер, такой добрый. Вы такой добрый человек, – бубнит он.

– Тсс, – шепчу я. – Это пустяки. – Я глажу собаку.

– Пожалуйста, – говорит он, хватая меня за руку. – Я не знаю, что мне делать. Я так замерз.

– Ты знаешь, как от тебя плохо пахнет? – шепчу я, гладя его по лицу. – От тебя просто воняет, господи…

– У меня… – Он задыхается и тяжело сглатывает. – Мне негде жить.

– Ты воняешь, – говорю ему я. – Ты воняешь… дерьмом. – Я все еще глажу собаку, глаза у нее большие, влажные и благодарные. – Знаешь что? Черт тебя подери, Эл, посмотри на меня и перестань ныть как какой-то педик! – кричу я. Ярость нарастает, захлестывает меня, и я закрываю глаза и поднимаю руку, чтобы зажать нос, а потом вздыхаю. – Эл… извини. Это просто… я не знаю. У нас с тобой нет ничего общего.

Нищий не слушает. Он плачет так горько, что даже не может ответить. Я медленно кладу банкноту обратно в карман пиджака от Luciano Soprani, а другой рукой лезу в другой карман. Нищий неожиданно прекращает рыдать, садится и озирается, может, высматривает пятерку, а может – свою бутылку с дешевым пойлом. Я ласково прикасаюсь к его лицу и сочувственно шепчу:

– Да ты хоть знаешь, какой ты блядский неудачник?

Он беспомощно кивает, и я достаю из кармана длинный и узкий нож с зазубренным лезвием и осторожно – чтобы не убить его – втыкаю кончик ножа ему в правый глаз, примерно на полдюйма вглубь, и резко дергаю нож вверх, взрезая сетчатку.

Нищий слишком ошеломлен, чтобы хоть что-то сказать. Он только открывает рот и медленно подносит к лицу заскорузлую руку в грязной перчатке. Я срываю с него брюки и в свете проезжающего мимо такси смотрю на его вялые черные бедра, кожа раздражена и покрыта кошмарной сыпью, потому что он все время мочится прямо в свой комбинезон. Запах дерьма ударяет мне в нос, я уже дышу только через рот; по-прежнему стоя на коленях, я тыкаю ножом ему в низ живота, прямо над свалявшимся пуком грязных лобковых волос. Это слегка его протрезвляет, и он инстинктивно пытается прикрыться руками, а собака принимается лаять по-настоящему злобно, но не бросается на меня, а я все бью его ножом, теперь – сквозь пальцы, которыми он защищается, вонзаю нож в тыльные стороны его ладоней. Его разрезанный глаз висит в глазнице, но пьянчужка продолжает моргать, и то, что там еще оставалось, стекает по его щеке, словно красный яичный желток. Я хватаю одной рукой его голову, большим и указательным пальцем держу второй глаз открытым и погружаю лезвие в глазницу, сначала взрезаю сетчатку, так что глазница наполняется кровью, потом режу глазное яблоко, и, только когда я разрезаю ему нос на две продольные половинки, он начинает кричать. Кровь брызжет на меня и на Гизмо, и собака моргает, чтобы кровь не попала в глаза. Я быстро вытираю лезвие о лицо нищего и случайно разрезаю ему щеку. По-прежнему стоя на коленях, я вырезаю у него на лице квадрат, лицо у него липкое и блестящее от крови, глаз у него больше нет, из пустых глазниц сочится густая кровь и стекает ему на губы, раскрытые в крике. Я спокойно шепчу:

– Вот тебе четвертак. Иди и купи себе жвачки, грязный ебаный ниггер.