Все это великолепие с одной стороны оттеняло стеклянное ведерко небольших размеров, наполненное заносчивой черной икрой с искрой льда и дюнами белоснежного масла на специальном металлическом подносике, а с другой — бутылок шесть пива, вспотевших от страха, что вот сейчас, еще мгновение—их выпьют. Так потеть умеет только хорошо охлажденное пиро.
Официантка видела, как взоры посетителей проясняются, глаза прозревают и жизнь начинает обретать для них смысл. Она подождала буквально несколько секунд, и сама весьма довольная произведенным эффектом, а потом собственноручно свернула пробки с бутылок и разлила по бокалам пенящуюся жидкость:
— Приятного аппетита! — и собралась уходить.
— Как зовут-то тебя, красавица? — вдруг немного осипнув спросил Железяка, не в силах оторвать взгляда от гордого достоинства сервированного стола.
— Лиза,— не соврав ответила девушка.
— Ну, Лиза, угодила. Даже жаль отпускать тебя...
— А я не голодна. Выпивайте, закусывайте. Я тут недалеко буду...
И она отошла от столика.
— С Богом,— произнес Ник, чокнувшись с лейтенантом. И они одновременно приникли губами к краям бокалов и стали втягивать внутрь холодное колющее пиво, которое все стремилось в желудок, но, казалось, даже горла не достигало, а просто исчезало тут же, во рту.
— По второй?—риторически спросил Железяка, смахнув тыльной стороной ладони белую полоску пены с верхней губы и немедленно разлив еще раз. Ник кивнул. Они, уже не чокаясь, просто отсалютовали друг другу, как два эсминца, встретившихся среди моря, и немедленно выпили.
— Теперь закусим,— предложил Ник, накладывая себе в тарелку осетрины.— Не робей, следователь. По икре вмажь...
Железяка с сомнением глянул в сторону икры.
— Можно без хлеба и масла,— доверительно понизив голос посоветовал Ник.— Я ее не ем, так что вся твоя...
— Здраво,— кивнул Железяка, зачерпнув ложкой икру и отправив в рот.
Как на зло, там немедленно стало почти сухо и пришлось жестами показывать, что непременно надо еще бокальчик пива туда залить, а то беда да и только. Бокальчик ждать себя не замедлил и был выпит с последующим отдуванием.
* * *
Когда гонка с поглощением закусок, несколько поутихла, а Лиза принесла еще пива, когда глаза несколько поуспокоились и смогли разглядывать деликатесы не с вожделением, а с некоторой долей превосходства, когда пиво уже пилось не залпом, а неторопливо, глотками, Железяка откинулся на спинку стула и, прикуривая, заметил:
— Да, вот это, я понимаю, еда.
— Это правда,— не стал возражать Ник.— Хорошо получилось.
— А макароны я ненавижу,— меланхолично продолжил лейтенант, и взгляд его погрустнел, словно предстала перед ним кастрюля с макаронами, которые отвратительно разварились, пока он говорил по телефону. В кастрюле плавают три столь же разварившиеся сардельки, вывернутые наизнанку и больше похожие на дохлых кошек...— Нет, макароны ненавижу...
— Ну, это дело вкуса... А вот если их как следует сырком припорошить и с томатами...
— Не...— Железяка поморщился.— Хоть икрой обмажь, не желаю о них даже разговаривать. А ты что же, и в Америке так вот наворачиваешь?
Ник, усмехнулся.
— Нет, конечно.. Это же деликатесы. Они дорогие, страсть. Да если и купишь,— вкуса того, что тут, нет. Там как-то кажется, что все стерилизовано. Арбуз от клубники с завязанными глазами не отличишь. Хотя первое время после плена я только и делал, что обжирался. Все вкусным казалось — молоко, чизбургеры всякие, пиццы... Потолстел даже. Потом, правда, вес быстро скинул. Да и не скидывал, он сам куда-то подевался...
— Ну, у нас, знаешь, не потолстеешь. Распухнуть можно, это правда. Особенно сейчас.
Ник подался вперед и Железяка поднял на него глаза:
— Не веришь?
— Почему не верю? Сам вижу. Только вот ты мне скажи, я все хотел спросить у кого-нибудь, да не у кого было, что же вы со страной сделали, пока мы там в Афгане были? Это ж одуреть можно! Это же не жизнь, так жить-то нельзя!..
— Это у тебя, американец Ник Маккензи, худоба на тело вернулась, а мозги совершенно жиром заросли. В Америке, я слышал, такое бывает. Только ты не горячись — жить тут нельзя, что со страной сделали... Тебе это теперь все до лампочки. А страну мы вытянем. За уши вытянем...
Ник с сомнением пожал плечами:
— Вот за уши тянуть вы мастаки, только что-то я не помню такого момента, чтобы эту страну кто-нибудь куда-нибудь за уши не тащил, а все только паршивее делается...
Железяка хотел было озлиться, хватануть кулаком по столу, но желание оказалось слабым, сытость и пиво несколько сгладили все углы и притушили яркие краски.
Поэтому он просто раздавил окурок в пепельнице, повозил им в пепле, нарисовав звезду, и довольно спокойно, с оттенком всегдашнего российского смирения, ответил:
— Ничего, американец. Живы будем, не помрем... Ник улыбнулся невесело:
— Это у меня командир роты все время так говорил: живы будем, не помрем... На моих глазах его...
В глазах Железяки вдруг блеснул интерес:
— А ты где служил-то?
— Под Кандагаром. Девятая спецрота. Команда 14-д.
— А как в плен попал?
Ник сразу напрягся:
