Америкен бой полностью

Ник, пожав плечами, стал выкладывать еду на тарел­ки, поставил рюмки, стаканы, откупорил бутылки. Ему уже казалось, что это второе путешествие к Паше затеял он зря, но тот обладал чем-то, важным для Ника. Серега, к которому он летел через океан от любимой жены, умер. И нужен был кто-то, кому необходимо было объяснить, почему он теперь возвращается. А Паша был Сереге другом. Значит и объяснить все надо ему.

Схема логики тут хромала, Ник это чувствовал, да и Паша не был расположен к всепрощению, скорее, на­оборот.

Ник разлил джин и потянулся к Паше чокнуться, но тот быстро отодвинул руку:

— Совсем одичал ты там, тимуровец. На поминках не чокаются. И тосты не произносят.

Выпили молча.

* * *

Бутылка джина была литровой, но пили хоть и быст­ро, однако как-то вяло. Разговор очевидно не клеился. В тишине и молчании курили одну за другой, пока в кух­не не стало сине. Ник полез открывать окно и, когда распахнул, так и остался стоять спиной к облезлым сте­нам и тусклому свету, вдыхая ночную свежесть. В сквере молоденькие мальчик с девочкой выгуливали собак и пахло как-то особенно. То ли дерево какое-то цвело, то ли еще что, но Ника опять зацепило это утреннее чувство.

— Джим, фу,— негромко покрикивала девушка. Юноша что-то невнятно отвечал и оба смеялись.

Ник повернулся к столу и обнаружил, что Паша здо­рово и тяжело, как это бывает с большими людьми в мрачном расположении духа, пьян.

Самого Ника тоже слегка вело и в голове тоненько постукивало от выкуренных сигарет.

— Херня,— вдруг громко сказал Паша. Ник подумал, что вот сейчас произойдет тот разговор, за которым он приехал, очень уж веско Паша сказал «херня». Но Паша помолчал и продолжил, глядя на свой стакан:

— Вода горькая, а водка елкой воняет. Вот, значит, что вы там в Америке пьете. Да, это залпом стакан не шибанешь, по чуть-чуть выцеживать надо.

Ник молниеносно подивился параллели со своим се­годняшним ощущением от водки.

— В Америке, Паша, разное пьют. Только меньше, конечно. 

— Да оно понятно... Пьют меньше, живут дольше, жрут лучше, сказка! Так я говорю?

— Что ты имеешь в виду?

— Да ты и сам знаешь,— Паша тяжело навалился на стол, задев рукой вилку, которая со звоном отправилась на пол.— Сам знаешь, корешок,— Паша проводил вилку непонимающим взглядом, но с мысли не соскочил.— Сам знаешь... Потому и притащился сегодня ко мне с этой выпивкой и жрачкой. Только я тебе не священник, грехов не отпускаю. Но вот что я тебе скажу, америка­нец,— Паша хотел еще придвинуться, но ближе было некуда. Ник, почувствовав его усилие, сам наклонился к большому, плохо выбритому, пьяному лицу.— Я Серегу на войне не встречал, он меня от пули не спасал... Но если б я только мог... Если б я в сортир на коляске не ездил, то не жил бы, пока те гады, что Серегу убили, по земле ходят... Но не могу я! Ничего не могу, американец! Я даже совесть себе жрачкой такой закормить не могу...

Паша Ника разозлил. В чем-то он был прав, но все равно было обидно за несправедливость.

— Заткнулся бы ты,— сказал Ник. — Я ведь, знаешь, на войне тоже не обделывался. И в плену тоже. Что ты хочешь, чтобы я как Серега сдох? Здесь-то не война! Вон, люди с собаками гуляют, пиво пьют. Милиция есть тут у вас? Налоги вы зачем платите?

— Милиция, скорая помощь, служба газа... Звоните в любое время... Сука ты, американец. Теперь я ясно вижу, сука ты. И я сука, что за один стол с тобой сел. Все-то вы деньгами мерить умеете. Налоги! Ты хоть сам-то понимаешь, что говоришь? У тебя друга убили, а ты про налоги! Сука и есть.

— Ох, Паша, если бы не ноги твои, получил бы ты у меня и за суку, и за налоги заодно...

— Эх, корешок, если б не мои ноги...

Повисла пауза. Ник плеснул в стаканчики еще джина и намазал Паше бутерброд с толстым слоем масла и кра­сной икрой, ему казалось, что такое трезвит.

— Давай-ка,— они выпили, и Паша стал безразлично уплетать бутерброд, явно не понимая, что у него в руках.

— Пойми ты,— попробовал еще раз объяснить Ник.— Я ведь тоже не могу — у меня жена беременная там, в Америке, дом...

— А Серегина тут. И тоже беременная.

— Это я заметил. Но ты скажи мне, будет лучше, если я тут двух-трех подонков порешу? Больше-то не успею. Положит и меня кто-нибудь, их же много. Или если я жив останусь, жену с ребенком любить буду, о Серегиной вдове всю жизнь заботиться буду? Разве Сереге не так лучше отплатить? Ведь его не вернешь... Да даже если я жив останусь, ведь в тюрьму упекут. А уж чего я в жиз­ни поимел, так это тюрем всяких...

Паша размял «беломорину», нетвердыми пальцами чиркнул спичкой, прикурил.

— Черт с тобой, американец. Вот я тебе говорю: прав ты. Во всем прав. Езжай спокойно к жене.

У Ника несколько отлегло от сердца. Но Паша по­молчал и продолжил:

— Только не моя это правда. И не приму я ее никогда. А вообще-то все правильно. И если ты за этим приезжал, то я тебя отпускаю, вали в свою Америку...

— Спасибо,— зачем-то сказал Ник.

— Слушай,— вдруг встрепенулся Паша.— А ты се­годня до кафе-то дошел?

— Дошел.

— И чего тебе там сказали? 

— Ничего.

— Ну ты хоть пару окон им выбил, хозяину там профиль начистил или еще что?