А как раз вот так, просто, подставляться не хотелось. Просто подставляются дураки, а он все-таки профессионал, элита. Правда, в условиях города своя специфика. Особенно в условиях своего собственного, почти родного города. Тут не засветиться сложнее. Всегда есть опасность наткнуться на кого-нибудь из знакомых, подставиться совершенно случайно.
«Ладно,—решил про себя Ник.— Пока не стоит об этом. Начинать надо с алфавита: буквы узнать. А потом и до грамматики дело дойдет.. Всему свое время. И свое место...»
И он вернулся в квартиру к Паше.
Тот громыхал на кухне в поисках подходящей посуды. Хватал рюмку, с сомнением глядел на нее и жахал с размаху об мойку, чтобы уже наверняка разбилась. Так же он разделался с невинным стаканом. Мелкая стеклянная крошка брызнула в стороны, и один из осколков рассек Паше бровь, но он не обратил на это внимания.
Наконец под руку ему попалась алюминиевая кружка. Видимо, понимая, что так просто расправиться с нею не удастся, он с размаху влепил ее в середину стола, подняв трехлитровую бутыль за горлышко мощной лапой, плеснул от души, разлив на полстола дурно пахнущую лужу. Не опуская бутыли, другой рукой взял кружку и бесстрашно вылил ее содержимое в рот. Ник не заметил, чтобы он глотал: самогон исчез в глотке, как в раковине, с легким журчанием.
Уже не ставя кружку на стол, Паша снова наполнил ее до краев и повторил процедуру. После этого глубоко вздохнул, опустил бутыль рядом с колесом инвалидного кресла, чтобы была под рукой, и, не выпуская кружки из рук, косо глянул на Ника:
— Посуду себе подбери.
Ник бесшумно вошел на кухню, подвернувшейся тряпкой вытер с табуретки брызги самогона и сел.
— Мать вашу,— хрипло заскулил Паша.— Как-то косо все... Сначала Серегу стерли, теперь вот Танька... Скользко тут. И рецепты твои тут на хер никому не нужны, американец. Тут таких лекарств в аптеках нету. И баксы свои можешь себе самому в зад засунуть — ни Сереге, ни Таньке они теперь на фиг не сдались. До фени они тут...
— Не скажи,— как-то безразлично ответил Ник, явно думая о чем-то своем. Он и возражать-то не хотел, но совершенно автоматически обиделся на неуважение к деньгам. Он совершенно точно, по-американски, знал им цену и уважал за тот труд, который они обозначали.
Паша же несколько опешил даже от такого слабого возражения. Для него деньги были грязь и рвань. Они настолько ничего не значили в целом, настолько воняли для него беззаконием и подлостью, что даже к своим, заработанным собственным горбом, он относился с презрением и оттенком ненависти.
— Нет, я скажу! — загремел он и хлопнул еще кружку.— Деньги говно! И место им в заднице!
— Ну,—всё также спокойно, по-прежнему думая о своем, заметил Ник,— сходи в сортир, надави мне там тысяч пятнадцать. Тужься, кстати, покруче, мне, скорее всего, зеленые понадобятся. А то, боюсь, кое-какие траты предвидятся...
Ник действительно пока неторопливо размышлял, и по всему выходило, что денег у него в обрез.
Паша и хотел бы возразить по существу, но глаза его заметно поволоклись дымкой и он совершенно не понял, что Ник имел в виду. Поэтому начал возражать просто так, привычно:
— Чего ты дергаешься, американец? Чего не пьешь? Запах забыл... Воняет, правда, погано. Ну да на чистенькую не зарабатываем, да и в очереди со всякой швалью западло стоять. Так что мы-то запах потерпим... Или хочешь чистеньким остаться?—Паша еще плеснул себе самогона и выпил. — Вот чистеньким и уедешь... Из нашей отхожей ямы. А нам тут по-свойски со всякой падалью... На мгновение забывшись, Паша свободной от кружки рукой, сжатой во внушительных размеров кулак, саданул по тому месту, где должна была бы находиться его коленка. Но коленки там не было.
— Господи,— взревел он, ударяясь в истерику, особенно страшную у этого мощного и совершенно пьяного человека.— Господи, если ты есть, ну дай мне ноги! Ну хоть одну дай...
— Тише, успокойся, совсем зарапортовался. Ты еще половину ноги попроси...— потянулся к нему Ник, но Паша его просто не услышал, занятый разговором с Богом:
-— Господи! Ну не навсегда, так хоть на день... На час даже! Я за час столько этой плесени своими руками передушу, что в городе дышать легче станет! Как бы я их давил!..— Паша мечтательно покачал головой из стороны в сторону.— А потом — делай со мной, что хочешь, хоть голову оторви... Только дай ноги...
Паша поник и рука его снова потянулась к бутылке. Но Ник оказался проворнее и вытащил ее из-под стола. Посмотрев на наполовину опустошенную емкость, он встал и убрал ее в шкафчик. Паша с удивлением, которое с трудом пробивалось сквозь мутноту глаз, посмотрел на самоуправство гостя и несогласно замотал головой, делая рукой приглашающие жесты бутылке, а Нику грозя попутно пальцем: дескать, у нас с ней свои отношения и ты держись в стороне.
Но тот сделал вид, что не понимает:
— Слушай, у тебя есть во что переодеться?
Голос его, необыкновенно будничный, даже немного Пашу протрезвил:
