Америкен бой полностью

Старший по группе обратил внимание на «жигулен­ка», но притормаживать не стал. Просто связался по рации с постом ГАИ по развязке: 

— В вашу сторону мчат «Жигули». Грязные. В салоне двое. Задержать. Я сам на обратном пути приторможу, разберусь...

* * *

Меланхоличный майор в следственном изоляторе пил чай, когда Железяка зашел к нему.

— А,— узнал его майор.—Славик! Привет. Как по­живаешь?

— Хреново,— честно ответил Мухин.— Ты чего, не слышал? Арестовывать некого.

— А! Ну как же, слышал. Так чего ты кручинишься? Чаю хочешь?

— Налей. С утра не ел ничего... . 

— Может, баланды тебе попросить? — без всякой подковыки просто спросил майор.

— Вот спасибо-то!..— обиделся Мухин.—А отоспать­ся в камере не предложишь? Годика два...

На этот раз обиделся майор. Он как-то надулся, пото­му что по всему видно было: Мухин его заведением не восхищен.

— Зря ты так, Славик. Между прочим баланду у нас настоящие повара готовят. Не из забегаловок каких-нибудь, а из хороших ресторанов. И если им продукты хорошие дать... Чего ты улыбаешься? Я давал, пробовал. Пальчики оближешь. Да и из того барахла, что я на складе получаю, готовят не халтуря, потому как в зону страсть не хотят. И кушают мои зеки не помои, а заведо­мо получше, чем ты, в столовке своей загаженной...

— Ладно,— не столько соглашаясь, сколько из уваже­ния к патриотическим чувствам майора ответил Му­хин.— Давай своей баланды. Проверим.

— Нет, подожди. И по поводу отоспаться. Вот если у меня кто из вертухаев с женой там повздорит или еще что, куда думаешь идут?

— Да ясно уж, в тюрьму...

— В нее, родимую,— довольно подтвердил майор.— Здесь же тишина, покой... Душ есть. И лучше чем тут, тебе нигде не отоспаться. А воспитательные цели? Тут, по секрету тебе скажу, начальник твой, сам полковник сы­нишку приводил. Шустрый такой мальчуган, лет пятнад­цати. Уж не знаю, что он там натворил но папа его по дружбе на трое суток в одиночку. Лично попросил, чтоб в соответствии с Уставом. Ну, бить его, конечно, не били, но через трое, суток вышел он — что твой поэт. Светился весь... Тюрьма вещь страшная, но иногда очень помогает.

— Собственного сына? — не поверил Мухин.

— Ну. А это знаешь, как прививка. Конечно, если больше трех дней, неделю там, месяц, привыкает человек, жить начинает. А вот три дня — в самый раз. Да суток хватит. Вот приведут, разденут, обыщут... Вежливо, без битья. Стенки, решетки. Часов нельзя, спичек нельзя, бумаги нельзя, карандаша нельзя... Ну, шнурки-там, ре­мень, само собой... Впечатляет. Я бы многих малолеток вот так сажал. Пока ничего тяжкого не совершили... Так согласился на баланду?

— Давай, давай... Хоть съем чего. А то сейчас как выйду от тебя на свободу с чистой совестью, и такая мне круговерть предстоит, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Майор позвонил по, местному телефону, распорядил­ся, чтобы ему баланду на проверку прислали, при том Мухину заговорщицки подмигнув:

— Это у меня шифр такой. Сейчас принесут — закача­ешься... Так что, говорят Близнецов стирают?

— Ну. Зелень уже кончили. Лепчика. Блатных с деся­ток...

— С десяток!..— с уважением протянул майор.— А кто ж у него там остался? Ты-то последнее время его тоже щипал. Человек шесть-то от тебя сидят тут. А иные уж далече.

— Не сказать, чтобы они вдвоем остались. При то­тальной мобилизации под ружье они еще с полсотни поставить могут. Но это уж будет совсем шпана. А так, из основных, еще с дюжину будет...

— Так чего ты расстраиваешься? — удивился майор. Тут принесли металлические судки. Предложен был

мутноватый кисель, на первое — что-то напоминающее солянку и, что удивило Мухина, вполне наваристую, а поверху плавал кружок лимона. На горячее картофельное пюре с масляной слезой и парой биточков, сбрызну­тых кетчупом. Хлеб был горячим, а пайка масла — хо­лодной.

— Ты ешь, ешь,— по-отечески засуетился майор.

Мухин попробовал и признал, что еда вкусная. И дей­ствительно не в пример лучше столовской, от вида кото­рой его сразу воротило.

Он с удовольствием принялся наворачивать обед, а майор тем временем закурил и, отклонясь на спинку казенного стула, принялся разглагольствовать:

— Не понимаю я тебя, Славик. Ну, обидно, конечно. Ты этих Близнецов года полтора пас?

— Около того...

— Да. Обидно. Ты, небось, думал, что вот, еще меся­ца три и всю шарагу метлой, с корнями... И территорию эту чистой держать, под собой. Пропалывать там, припу­гивать... Чтоб, значит, ни Челюсть, ни Никольские на эту территорию не сунулись. Я так говорю?

— Ну,— неуверенно ответил Мухин.— В общих чер­тах, так. Никольским тоже недолго осталось.

— Понятно. Славик, у тебя дача есть?

— Вот только дачи мне не хватает!

— Понятно. А у меня есть. И поэтому я знаю, что такое огород. Дурачок ты, Славик. Ни черта у тебя не выйдет. Я же, когда сорняк рву, санкции прокурора не требую. А тебе без нее полная труба. Прокурорские же, работа у них такая, правовое государство строят, каждый твой сорнячок изучать будут, рассматривать. Сорняк ли? Вроде листики какие-то не такие... Может, редиска? И по­ка то, да се, сорнячок твой побеги даст, раскинется...