Мне стало обидно и очень сложно. С одной стороны, прозвучали слова злого навета, ответом же на такие речи испокон веку был сильный удар кулаком в лицо оскорбителя. С другой — Сигурд же не от себя говорил, он читал написанное кем-то еще, и потому, как гонец, не был подсуден правилу Высокого…
Смолчать не смог.
- Славно же встречают соседи и родичи скальда, вернувшегося в родной дом после долгой отлучки! Славно и достойно, почтенные! - последнее слово я почти выплюнул: мне так захотелось, и я так поступил.
- Не ершись, Амлет! - сказал кто-то, чьего лица я не разглядел за чужими спинами. - Тут такое… такое… надо разобраться!
- Для тебя я Амлет Улавссон, пока отец не решит иного! - бросил я сердито. - И покажись, славный обычаем злой тайной речи!
Собравшиеся зашумели. Я был сразу и прав, и нет: прав в том, что обратившись ко мне в таком случае и таким манером, человек или имел в виду меня оскорбить, или допустил глупую оплошность, за которую, конечно, тоже следовало наказать. Неправота же была в моей всегдашней привычке сначала лезть в драку, и только потом разбираться: как, с кем и за что. Еще и письмо это…
- Да расскажите же ему! - выкрикнул кто-то, не тот, кто в первый раз.
Заговорили разом: стало шумно и совсем ничего не разобрать. В конце концов, наговорившись (некоторые так даже и наоравшись), выдвинули глашатая: им снова оказался глазастый страж из числа рыболюдов.
Оказалось, что письмо пришло с материка, что прислал его некий наш родич, изгнанный, впрочем, из рода со сломом над головой копейного древка, еще моим дедом, славным Аудуном . Что в письме про меня написано страшное и злое: ложь, чудовищная настолько, что нашлись готовые охотно в нее поверить. Что уже звучали предложения изгнать меня как предателя, предать смерти водой как колдуна, сжечь огнем, как поборника иномирного нестроения…
Оказалось, что я будто знаюсь с мокрым шаманом, который подсказывает мне в битвах негодящее и прислал на подмогу злого духа, что дух давно сбил меня с пути, что не просто так Снорри Ульварссон сначала велел меня изгнать, потом же передумал — не иначе, как злым колдовством…
Мне казалось, что я погружаюсь в пучину — не вод или хотя бы песков, нет, меня будто с головой топили в нужнике, и не было никого, кто подал бы мне прочную веревку или деревянную слегу.
Самое страшное во всем этом было то, что отец мой молчал, молчал и слушал, молчал, слушал, и ни словом не возражал.
Я посмотрел на отца. Улав Аудунссон прятал глаза — от меня, своего сына, теперь униженного и оболганного.
Подождал еще с десяток ударов сердца. Свободные мужи распалялись все сильнее, отец молчал все постыднее, выгребная яма казалась все глубже.
Подождал, подождал, да и вышел вон: раз кричат мне «ступай и пропади», я, пожалуй, так и поступлю, но не до конца. Выйду, но пропадать подожду.
Дядя ждал меня снаружи: он сам и все его сыновья, включая даже рожденного три без малого года назад. Самый маленький Фрекьярссон стоял уже на своих ногах, отчаянно цеплялся за штанину отца, но стоял.
- Не спеши видеть то, на что смотришь, и слушать то, что слышишь, сын моей сестры, - Рыбоед сделался, против обыкновения, суров и сдержан. - Сердце отца твоего рвется на части: большая из них — отцова, меньшая, но значимая — достойного из вождей. Если примешь мой совет…
Я кивнул: казалось совсем невозможным произнести даже единого слова с тем, чтобы не сорваться в несправедливый упрек родичу.
- Тогда мой совет таков: ступай нынче в гавань, там тебя ждет ладья. На веслах рёси испытанные и честные, вести корабль станет флюгсмадр, с некоторыми из достойных ты знаком, - чем более странное говорил дядя, тем больше хотелось его и выслушать, и поступить сообразно услышанному.
- Путь твой лежит далеко: даже не в град Дымных Столбов, а… Впрочем, здесь твоя мать и моя сестра, Гундур Тюрсдоттир, славная иными деяниями, а еще — твой бывший учитель, Снорри Ульварссон. Не пренебрегай их обществом, прошу тебя, не сейчас…
Мать моя оказалась, по обыкновению, сурова и сдержана, и, сразу же, против обыкновения, тиха и ласкова. Крепко обняла меня: такой повадки за ней не водилось с самого дня моих совершенных лет, будто я вырос, да и стал ее сыном, но не ребенком ей.
- Хорошо, что ты вырос, сын, и вдвойне лучше, что умеешь слушать советы, - выпустила она меня из объятий. - Тебе сейчас тяжело и обидно, но у отца твоего нет выбора: сначала надо дать высказаться дуракам, следом — выспаться умным, потом выразиться мудрым, и все это займет не один день. Расчет же проклятого асами и людьми недруга, бывшего бы твоим двоюродным дядей по отцу, именно на чудовищность лжи и поспешность решений свободных мужей…
Мать отошла немного в сторону, и на ее месте немедленно оказался мой бывший наставник, прозванный за хитрость и сноровку Белым Лисом.
