Убила-то молодую графиню, Марью-то, я. Почти 8 лет уже прошло, а ненавижу ее до сих пор. Я бы и опять убила, лишь бы стереть с ее лица проклятого эту усмешку, лишь бы глаз ее не видеть. Расскажу, как дело было.
Накануне отъезда графа и его дочери в 1917 году зазвала я Марью в наш парк. Подумала, раз граф не хочет моего сыночка признавать, не хочет меня с собой забрать, значит, и Машке не видать жизни. А ещё думала, умрет она, глядишь, Александр Анатольевич и передумает, возьмёт меня в Париж. И заживем мы семьей одной. Пусть он и стар уже, но ничего, все ж таки граф.
Машку я в парк заманила, говорю: «Марья Александровна, там батюшка ваш, зовёт он вас, хочет напоследок, перед отъездом показать вам кое-что в парке». Она, дура, и поверила. Не могла подумать, что я замыслила недоброе. Дурой жила, дурой и померла. Привела я ее в наше с графом потайное место, где он первый раз овладел мной, где мы потом столько сладких ночей провели вместе. Когда я дверь-то на засов закрыла, только тут поняла Марья, что что-то не то. Испугалась, но виду не показала. Начала бранить меня, мол, что она все папеньке расскажет, что я, дворовая девка, слишком высоко замахнулась, что я, графьева подстилка, много на себя беру. Тут я ее и ударила со всего размаху. Да так, что она к столу отлетела, что посреди комнаты стоял. Увидела я ее кровь, и в меня будто бес вселился. Да, хотела я ее извести, да не так. А тут красный туман глаза застит, да ещё змея эта и плачет, и смеётся, и продолжает издевки свои мне в лицо кидать. Дворовая девка, говорит. Шлюха. Вот я душу и отвела. Схватила ее за волосы да ударила головой об пол. Она и замолкла. Но не сдохла, гадина. Я ее на стол заволокла да привязала ей руки и ноги. Водой в лицо плеснула, она и очухалась. Я ей тогда все сказала, за все унижения от неё сносимые получила она у меня сполна. Никакая я не дворовая, говорю. Моя мать всю жизнь белошвейкой была, а потом, после ее смерти я к Глафире Степановне приставлена была. Она меня и грамоте научила. Я читать-писать умею. И красивая я. Не зря старый граф меня заприметил. Не хуже уж ее, Машки проклятой. Да меня б в ее платья да меха нарядить, я б была самой первой красавицей.
Говорила, а саму злоба изнутри так и пожирает. Марья-то тогда уже совсем испугалась. Плакать стала да причитать, чтоб отпустила ее. Она ж завтра с папенькой уедет, а я, мол, останусь в Отраде хозяйкой. Тут я ещё больше разозлилась. Ведь совсем, гадина, меня за дуру держит. Думает, ничего я не понимаю и не вижу вокруг. Нет больше хозяев, говорю. Какая мне Отрада, того и гляди, и сюда революция эта их дойдёт. А Марья смотрит на меня глазищами своими зелёными, плачет, а в глазах-то, как и прежде, презрение горит. Тут я совсем умом помутилась. Схватила спицу вязальную (я здесь и вязание, и шитьё своё хранила) да глаза ей повыколола. Потом волосы ее рыжие срезала ножом, что заранее припасла. Все срезала, до последней волосинки. Орала Марья сильно, а мне не страшно было, что услышат. Пусть слышат, все равно не найдут.
А под конец, когда красный туман с глаз схлынул-то и как увидела я, что с хозяйской дочкой сделала… Выхода не было у меня, не оставлять же ее такую, калечную… И задушила я ее. Вот той самой лентой, что граф мне из Парижа привёз, и придушила змею.
Почти до самого утра я с ней просидела, не знала, то ли здесь ее бросить, то ли куда оттащить. Здесь-то ее долго не найдут. Кроме графа моего да меня, никто толком и не знает про это место. Разве что граф сюда сунется. Нет! Мне хотелось видеть его лицо, когда узнает он, что нет больше у него дочки. А там погорюет да поймёт, что дитя у меня под сердцем – единственная его кровиночка.
И решила я Машку оттащить. Выкинула ее на самом видном месте, прям посреди парковой дорожки, где она так гулять любила. Наутро нашли ее. Граф мой тут умом и тронулся. Любил ее больше жизни. Больше меня. Больше дитя нашего. Похоронили Марью быстро. И никому дела не было, кто ее, змеюку, изничтожил. Царя батюшку свергли, а тут какая-то барышня.
