А накануне отъезда, как сейчас помню, 2 ноября это было, пришёл ко мне граф мой. Я было подумала, ну вот, скажет сейчас, собирайся, Анечка, вместе в Париж поедем, надо нам сына, наследника будущего, спасать. А он меня хвать за шею, сжал что было мочи, я чуть тут душу богу и не отдала. Покраснел весь и шипит мне в лицо. Знаю, мол, это ты Марьюшку мою погубила. Ленты на ее шее он признал. Убью, кричит, тебя. Но не убил. Духу не хватило. Не чета он мне. Мне-то и духу, и силёнок ох как хватило. Отпустил он меня и расплакался. Отдышалась я и говорю, ничего ты со мной не сделаешь. Убить не смог, а закон теперь на стороне простого народа, а вас, гнид, мы теперь будем давить. Мне, говорю, новое правительство теперь за смерть твоей Машки медаль даст. Остынь, говорю, Александр Анатольевич, ведь я сына твоего под сердцем ношу, наследника рода твоего. Ведь можно и по-хорошему со мной жить будет. Он посмотрел на меня диким каким-то взглядом и кричит: «Дьявол ты! Дьявол!» Выбежал из комнаты, а ночью и след его простыл. Больше графа своего я не видела.
После его отъезда в Отраду зачастили всякие люди, начали тащить наше добро. В марте 1918 года родила я сыночка моего ненаглядного. Вскоре в имении нашем открыли музей, а меня сделали его смотрительницей. Так и прожили мы с сыном здесь до сего дня. А теперь вот музей закрывают и все вывозят. Так, глядишь, и камня на камне не оставят. А нам с сыночком надобно в Москву перебираться. Но будем жить поближе к Отраде. Я уже и комнату нашла. Всё-таки сыночек мой – последний отпрыск графского рода. И хоть не осталось теперь в России графьев и господ, но сын мой должен знать, что все это могло б ему принадлежать, что Отрада – его по праву. Кабы не революция да не проклятая Машка. Всю жизнь я ее ненавидела. Думала, не будет ее и мне на душе полегчает. Не полегчало. И после смерти змея эта отняла у меня счастьюшко мое. Ох, ненавижу ее. С каждым годом все сильнее ненавижу змею эту огненноволосую. Так бы и выколола ей зенки ее проклятые, так бы и выдрала патлы ее рыжие, вместе с головою оторвала бы…
Когда Женя закончила читать, все четверо ещё долго сидели в молчании, как будто впав в транс. Только смех Насти, раздавшийся из гостиной, вывел их из оцепенения.
– О Господи! Сколько ненависти! – воскликнула Наталья. – Неужели все, что там написано, правда?
– На вымысел это не похоже, как видишь, а вот на заметки сумасшедшей вполне, – подытожила Женя.
– Эта женщина что же, была не в себе?
– О нет! – сказал Тамерлан, внимательно листавший пожелтевшие страницы. – Если верить написанному, то она была вменяема, хотя, конечно, с психикой у нее было не все в порядке. Эта Анна заранее задумала убийство, выбрала подходящее время и место. Может, в какой-то момент она и поддалась чрезмерным эмоциям, но она прекрасно осознавала, что совершает преступление.
– Видимо, все эти годы ей не давало покоя содеянное, а может, и призрак убитой девушки мерещился, вот она и решилась написать это признание.
– Да, в последних строчках она пишет так, будто ещё только хочет убить Марию, а не сделала это много лет назад. Видимо, тронулась умом она позже, – предположила Наталья.
– Страшная женщина, – задумчиво произнесла Женя. – Мне кажется, она ее ненавидела до конца своих дней, ненавидела с такой силой, что мысленно убивала снова и снова.
– Постойте, – перебил ее Павел. – Если этот дневник пролежал в тайнике с 1925 года и его никто не видел, то как он может быть связан с нашими убийствами?
– А это очень интересный вопрос, Паша, – Тамерлан поднялся из-за стола и уставился в окно. – Здесь есть два варианта. Либо наш убийца прочитал этот дневник и спрятал его обратно в тайник. Либо дневник никакого отношения к происходящему сегодня не имеет, а убийца наш просто услышал легенду и пытается ее имитировать.
– Вы верите, что эти две истории никак не связаны, Тамерлан Ниязович? – спросил Павел.
– Я поверил, если бы не эти проклятые ленты. Эта Анна упоминает о них и описывает точно те ленты, которые мы находим на трупах. Вот эта лента, что нашла Женя вместе с дневником, идентична нашим. К тому же и твой специалист обратил внимание на них и сказал, что они какие-то особенные.
– Да, он был абсолютно уверен, что узор на лентах старинный и что-то ему напоминал. А ведь еще в дневнике упоминается и какое-то место, где эта женщина встречалась с графом и где совершила убийство.
– Я тоже об этом подумал, Паша. Не то ли это место, где и наш убийца орудует?
– Только как его отыскать?
– Пока никак. Но вернемся к лентам. Сегодня Рождество, завтра тоже у всех выходной. А 9 числа, давай-ка ты, Павел, позвони своему человеку, пусть он поскорее нам что-нибудь про ленты нароет. Чует моё сердце, что эта информация может оказаться весьма важной.
