Познакомились. Женя достала припасенных пирожков, и старик Терентий, смотревший до этого с подозрением, тут же расцвёл. За чаем Фёдор Иванович рассказал другу суть их с Женей визита.
– Про Анну, значит, знать хотите да про графскую дочку Марью?
– Да, Терентий. Я было и сам начал Жене рассказывать, да ты побольше меня помнишь. Твой отец ведь знал их обеих.
– Знал…
– Ну что, расскажешь?
– Расскажу, чего не рассказать-то? Анну эту Стромову не только мой отец хорошо знал, а, почитай, вся деревня. Она ж из местных была, жила в последнем доме на этой самой улице. С родителем моим они ровесники были, оба с 1897 года.
– А что, и дом ее сохранился? – с надеждой в голосе спросила Женя.
– Да где там. Мать эту Анну незнамо с кем прижила, поговаривали даже, что от тогдашнего барина родила ее.
– От графа Орлова?
– Ага, только черт его знает от какого. Много их тут было, отец да два брата. Все, говорят, кобели знатные. Всех девок деревенских перепортили. В общем, кто Анькин отец был, никто не знал, но с графской дочкой Марьей были они чем-то похожи. У обеих волос рыжий был. Только у молодой барыни темный, медный, вроде как у тебя вот, дочка, а у Анны ярко-рыжие косы были, в золото. Мать Аньки в усадьбе швеей была и сызмальства Анну к этому делу приучила. Но умерла она рано, а Анну к себе тетка забрала. Не помню, как звать ее, но она, кажись, в господском доме экономкой служила. Ну вот и Анна при ней. А больше у них никого и не было. Дом их в деревне забили досками, да так он и сгнил. До сих пор вон одна печная труба торчит, а больше ничего там не осталось. Стромова девушка была красивая. Мой покойный родитель рассказывал, что все деревенские и дворовые по ней с ума сходили. И он в том числе. Да только она, живя безвылазно в большом доме, совсем зазналась, от деревенских парней нос воротила. Неровня они ей были, значит. Хотела лететь голубка высоко, да, не успев расправить крылья, упала больно.
– То есть? – не поняла Женя.
– Да обрюхатил ее кто-то, родила она, кажись, сына как раз после революции. Говорят, сам старый граф к ней частенько захаживал. Вот, видимо, и заделал ей ребёночка, а сам потом в Париж укатил. Мой-то отец к этой Анне сватался, очень уж она ему нравилась. Рассказывал, что аккурат после революции, когда стали всех господ из их родовых имений гнать да побивать, мой папаша к ней и посватался. Мол, нет теперь у нас барина, и ты теперь ничейная, так что давай свадьбу сыграем. А она, говорит, рассмеялась так злобно, презрительно, под ноги отцу плюнула и говорит: «Да я лучше в какой канаве сгнию, чем буду жить с таким вот деревенским отродьем!» Строила из себя образованную, а ругалась почище деревенских баб. Да-а… вот такая была Анна эта Стромова.
– А долго она здесь после революции жила, дед Терентий?
– Да, говорят, года до 25 или 26, пока усадьбу совсем не закрыли. А как все тут повывезли, и она уехала, прихватив сынка своего, а куда – никто не знает.
Ничего нового, к сожалению, дед Терентий про Анну Стромову не сказал, разве что образ ее стал более четким.
– Ты лучше расскажи Жене про молодую барыню.
– Про Марью-то… Разное про неё рассказывали. Отец мой говорил, что как прогремела Октябрьская, так через пару дней старый граф засобирался в дорогу, боялся тут оставаться. Но в самый день отъезда дочка его, Марья, куда-то пропала. Нашли ее быстро, мертвую. Нашли в большом парке возле поместья. Мой папаша с садовником как раз и наткнулись на неё.
У Жени по коже побежали мурашки. Тем временем дед Терентий продолжал:
– Изуродована она была страшно. Вместо глаз, кровавые дыры, выкололи ей глаза-то, волосы обриты налысо, а на шее – удавка. Марью только по одежде и признали.
– Господи! – вздохнула Женя.
Все, что они прочитали в дневнике, значит, было правдой.
– А кто ее убил, узнали?
– Нет, не узнали. Да и не до этого тогда было. Тут, дочка, революция, власть свергли, народ с ума посходил. Тут в те первые дни и месяцы такое творили, что не приведи господь! Какое тут расследование. Подумаешь, барышню убили. Да в том котле столько барынь сгорело, что и не счесть. В общем, никому дела не было до убитой барышни. Граф тогда совсем ума лишился от горя. Пару дней послонялся по поместью, пил страшно, но потом Марью похоронили, и он уехал к жене, она тогда в Париже осталась, в Отрадное не возвращалась.
– И что, никого не подозревали в убийстве? И слухов никаких не ходило? Что вам батюшка ваш говорил?
– Слухи разные ходили. И что сам граф ее удавил, и что кто-то из деревенских снасильничал, а потом убил, и что Анна Стромова к этому руку приложила.
– А почему на Анну думали?
– Да ругалась она с молодой барыней часто. Все, кто тогда в имении служил, частенько слышали, как Марья Анну костерила, а та каждый раз плевала ей вслед.
Дед Терентий задумался, Женя поежилась, представив события столетней давности.
– А что же, Марья здесь похоронена?
– Конечно. Мой отец и хоронил, могилку ей копал. Знаешь старую Вознесенскую церковь, Женя?
Женя не знала.
