Однако справедливости ради надо сказать, что от отца, сына православного священника во Владимирской губернии, Ивана Владимировича, сёстры унаследовали энергичность, целеустремлённость, огромную работоспособность, тягу к искусству, да, судя по его сохранившемуся в рукописи и машинописи дневнику, – и литературную одарённость, ведь его стиль – и в письмах и в дневнике повествовательно совершенен, порой поблёскивает юмором…
Можно вспомнить и о том, что Андрей Иванович Цветаев, брат сестёр по первому браку Ивана Владимировича, росший с ними в доме в Трёхпрудном переулке, также имел склонность к литературе, писал стихи; в 1911 году их подборка вышла в альманахе «Хмель», они были в духе своего времени, времени символизма.
В 1985 году я по предложению Анастасии Ивановны поехал в Коктебель. Она написала письмо жившим прямо перед входом в писательский пансионат сёстрам Журавским. И я поселился в маленьком отдельном каменном домике у них. Это были уже не три, а две сестры из круга М. Волошина. У них дома хранился большой альбом с фотографиями Максимилиана Александровича, его знакомых и друзей. И у них был единственный в Коктебеле в те годы Театр Камней. Сёстры в юности на горном Карадаге находили большие полудрагоценные камни – аметисты, хризолиты, халцедоны, гранаты. Карадаг когда-то после дождя сверкал снопами искр, это оживали светом омытые дождём кристаллические камни… Так вот сёстры торжественно восходили на грубо сколоченный из досок помост-сцену. И подставляли лучам солнца некогда найденные камни. И снопы искр и свечений радовали пришедших к ним гостей, восхищённых зрителей…
Анастасия Ивановна приехала несколькими днями позже меня и поселилась в Доме творчества писателей. Марии Степановны Волошиной, вдовы Максимилиана Александровича, у которой она раньше останавливалась в Доме Поэта, уже не было в живых, она умерла в декабре 1976 года. О её смерти Анастасии Ивановне сообщила подробным, напечатанным на машинке письмом Е. В. Нагаевская.
Помню солнечный день в осеннем Коктебеле, волшебном ансамбле гор и переменчивого по цвету моря, на берегу которого тогда уже очень редко находили полудрагоценные камни. Анастасия Ивановна отправилась навестить Дом-музей её друга, М. А. Волошина. По пути в музей в рассказах Анастасии Ивановны оживал до зримости – её Макс, Максинька, которого, когда он приезжал в Москву и заходил к ней в гости, по её словам, «было приятно кормить, как кормить слона». Она рассказывала: «В 1926 году с Марусей в Москве он зашёл ко мне на четвёртый этаж. Я знала, что он придёт, он с трудом взошёл на мой верх, уже больной, я приготовила ему три пирожных и какао, но он отказался, сказал, – мне можно только полстакана кефира и кусочек чёрного хлеба»…
Интонациями, тоном Волошина Анастасия Ивановна читала его стихи, вспоминала облик поэта, «голову Зевсову, большую, копну густых волос», на которых обручем полынный венок, в светлых глазах грусть и самоуглублённость. «В последнем портрете Макса всё расплавилось в доброте и сочувствии», – прибавила она.
Мы пришли в музей. В мастерской некогда стоял большой стол, но его вынесли ради удобства продвижения экскурсантов. С этим Анастасия Ивановна согласна не была. Хотя мастерская совсем небольшая и, если бы там стоял, как раньше, стол, проходить группам было бы почти невозможно. В мастерской женщина-экскурсовод громко читала в манере Беллы Ахмадулиной стихи Марины Цветаевой. Беллу Ахатовну Анастасия Ивановна очень любила, относилась к ней с большой теплотой. Несмотря на ослабший с возрастом слух, Анастасия Ивановна услышала стихи старшей сестры в таком исполнении и шутливо сказала:
– Она воет, как Белла, а Белла воет, как лирический шакал!..
От террасы дома наверх, к смотровой площадке на башне ведёт деревянная лестница, крутая и узкая. Анастасия Ивановна вышла из мастерской на террасу, обернулась к сопровождавшим её друзьям и служителям музея. Она обратилась ко мне, отдала мне свою трость, которую часто тогда носила под мышкой, и сказала: «Станислав, семьдесят пять лет назад я поднималась сюда без трости и сейчас без неё поднимусь!» И – стремительный взлёт ступенями вверх, она уже любуется горным Карадагом, одна из скал которого очертанием напоминает – почти повторяет профиль её Макса. А с другой – гора, на которой он похоронен. «Макс обнял собой Коктебель!» – говорит она. А с неба, с гребней скалистых гор струятся тёплые осенние лучи…