Впервые дверь квартиры Анастасии Цветаевой на Большой Спасской улице в Москве отворилась предо мной в сентябре 1984 года после трёх, всем условленных, звонков. Вступил за порог – неведомой встрече навстречу. Здороваясь, входя в беседу, заметил сходство с фотопортретом, открывающим первое издание «Воспоминаний»: седая чёлка, высокие дуги бровей. Взгляд – не прямая открытость, а отражённая близорукостью глубина.
«Вы, оказывается, молоды, – сказала она, в голосе её послышалась приглушенная годами звучность. – По вашему письму думала, вы старше… Прочтите, пока я на минуту отлучусь, о сестре моей Марине, в „Юности“, очерк Тамары Астаповой. Это самое искреннее из того, что о ней за последние годы написано…»
Энергичный шаг по комнате к телефону. Номер набран на память. Слитность, образность речи, летящей через густой лес подробностей к насущному, ключевому, ради чего начат разговор.
Ей почти девяносто лет? Не верилось.
Со стен, со шкафов небольшой однокомнатной квартиры – фотографии друзей: поэтов, художников, писателей. Внимание уходит к ним, на них: трагический, тёмный взгляд Максимилиана Волошина, гордый облик Осипа Мандельштама, рядом стремительный каждой чертой Борис Пастернак…
Здесь, у Анастасии Ивановны, чувствуешь себя чуть ли не их современником. Ведь она – живое связующее звено меж нами и старой русской литературой, меж нами и давно антологическими именами, меж нами и старшей её сестрой Мариной Цветаевой, чьи стихи для многих – золотые листья на классическом древе поэзии.
Анастасия Ивановна закончила телефонный разговор, подошла. Мы разговорились, сначала говорили о друге её юности, писателе Анатолии Корнелиевиче Виноградове, и потом сразу – о многом другом, конечно, о людях и событиях Серебряного века… И разговор не раз в будущем продолжился, первое посещение не стало последним.
И потом девять лет – до сентября её смертного 1993 года – я помогал Анастасии Ивановне редактировать рассказы, статьи, очерки, стихи, тогда ещё не опубликованный роман «Amor». Работа наша по пять – восемь и более часов в увлечённости, полной погружённости в текст, в шлифовку предложений, прерывалась проходящими в перерывах меж трудами чаепитиями, во время которых она много рассказывала о себе, о семье Цветаевых и о своём дружеском круге. Об отце, Иване Владимировиче Цветаеве, профессоре-филологе и искусствоведе, основателе Музея изящных искусств на Волхонке (теперь ГМИИ), – второго после Эрмитажа центрального музея западной живописи и скульптуры в стране. О матери, Марии Александровне, одарённой музыкально, образованной, всесторонне развитой. Это о ней М. Цветаева писала из Феодосии 8 апреля 1914 года Василию Васильевичу Розанову: «Её измученная душа живёт в нас, – только мы открываем то, что она скрывала. Её мятеж, её безумие, её жажда дошли в нас до крика».
«Сестёр сближали с их матерью общая одарённость, свойственный им романтизм, мучительная тяга к чему-то (Мария Александровна говорила, что это в ней „польская жаль“, надрыв в горе, радости и веселье: потребность любовного увлечения (с детских ещё лет у обеих), часто общая для них всех трёх субъективность восприятий (окраска звука и т. п.) и эгоцентризм…» – свидетельствует в своих воспоминаниях Валерия Цветаева, сестра по первому браку отца (
Гордость, стать, волю, тягу к свободе сёстры унаследовали от матери. От неё же эмоциональность, восприимчивость, глубину памяти, может быть, и способность входить с головой в человека, в книгу, в день впечатлений. Анастасия Ивановна как-то рассказала мне удивительный случай, свидетельствующий о феноменальней интуиции той, кто подарила миру два столь больших в дочерях – таланта.
Однажды, придя домой из театра, Мария Александровна увидела, что нет на ней надетой накануне любимой золотой броши с изображением женщины у рояля. Расстроилась: дедушкин подарок. Были поиски с фонарём по переулку, где жили. Всё тщетно. Легла спать огорчённой… Но увидела сон: утро, Камергерский переулок, снег. Она идёт по тротуару, видит горбик снега, под ним, под древесным листом, – брошь! Подняла и проснулась. Несмотря на то что Иван Владимирович отговаривал её ехать на поиски: «Поздно уже, голубка, не найти!» – поехала туда, где была во сне. Вернулась потрясённая, с брошью. Явь оказалась точной копией сна. Подобное с нею бывало не раз. У неё был дар ясновидения. И она дружила с отцом Дмитрия Сергеевича Мережковского, Сергеем Ивановичем Мережковским, придворным и мистиком, который считал её выдающимся медиумом…
Слушая устные рассказы Анастасии Ивановны о матери, думал я о том, какую гармонию надо было носить в душе, чтобы снами совпадать подсознательно с реальностью…
В большой двухтомник «Воспоминаний», выпущенный издательством «Бослен» в 2008 году, уже после ухода Анастасии Ивановны в иной мир, вошли эти и ещё другие, прошлым озарённые «семейные» сведения…