Так проходили годы. Время, которое не могло уничтожить красоты Юлии (в этом отношении она была вторым в истории Франции, после знаменитой куртизанки Нинон де Лакло, феноменом), не пощадило ее здоровья. Все чаще и чаще она чувствовала себя плохо. Так же и Шатобриан. Они похоронили поочередно Монморанси, Баланша, князя Августа и многих других, после чего остались одни с тишиной аббатства и с собственной старостью. Он парализованный, она такая же прекрасная, даже после того, как ослепла. Он временами что-то ей декламировал, когда же память его подводила, она, с мягкой улыбкой, заканчивала строку.
Шатобриан умер первым, 4 июля 1848 года. Не прошло и года, как после него, 11 мая 1849 года, в могилу сошла женщина, возбуждавшая в течение своей жизни столько страстей, что их хватило бы на целое поколение. Ее похоронили на кладбище Монмартр, у основания кедра, который она сама же и посадила.
В течение десятков лет историки спорили о том, была ли госпожа Рекамье любовницей человека, которого Шерер назвал "судьей ее предназначения", или же их соединяла только дружба. Сен-Бев, который, впрочем, без колебаний, упомянул про климат специфического обмана, царящего в Аббе-о-Буа, первым заявил, будто Юлия жила с Шатобрианом, но, поскольку большинство членов семьи и приятелей госпожи Рекамье в своих воспоминаниях провозглашали совершенно противоположное мнение, все постепенно склонились именно к последнему.
Зато спекуляций было сколько угодно. Почему госпожа Ленормант, выпустившая в свет переписку Шатобриана и госпожи Рекамье, и которая знала ой как много, произвела мелкую "ретушь", удаляя некоторые фрагменты писем? В трех своих письмах Шатобриан написал: "Не забудь леса Шантильи!" – и всякий раз госпожа Ленормант выбрасывала это предложение. Что такого произошло в лесу Шантильи? Почему это предложение не годилось для печати? Проявление сексуальной преданности? Любовная переписка обоих любовников была любимым чтением короля Людовика XVIII, которому копии (а может даже и оригиналы!) поставлял почтовый "Черный Кабинет". Данное учреждение создавалось с разведовательно-политическими целями, но монарху было наплевать на оппозиционность литератора, зато забавляла пикантность подглядывания за высокими чувствами. Специальный посланник ездил за виконтом по всей стране и шпионил за ним. В рапорте об одной из встреч Шатобриана в узком кругу (у графа д'Оргланде) разочарованный король прочитал: "Там говорили исключительно о политике". Но, время от времени, случался для него и маленький праздник. 20 марта 1819 года Людовику доставили следующее письмецо госпожи Рекамье: "Разве я люблю Тебя меньше, чем ранее? Дорогой мой, ты сам в это не веришь. И кто мне может помешать в моем собственном чувстве? Это не зависит ни от меня, ни от Тебя, и вообще ни от кого не зависит. Моя любовь, моя жизнь, мое сердце – все это твое". Нам даже не известно, добралось ли это письмо до Шатобриана; король неохотно выпускал из рук подобные вкусные кусочки. Для историков подобные кусочки были такими же вкусными.
Подобное – не самое деликатное – копание в постели Юлии достигло своей кульминации в 1961 году, когда мсье Эманюэль Бо де Ломени опубликовал в Париже манускрипт своего предка, неоднократно мною цитированного Людовика де Ломени. Ломени, автор серии брошюрок ценой в 25 сантимов под названием "Галерея современников, написанная Незнакомцем" (в буквальном же переводе: "человеком Ничто"), был постоянным посетителем святилища Шатобриана [Биография Шатобриана была одной из первых в этой серии] и, обретя доверие госпожи Рекамье, он сделался ее поверенным и хроникером. Понятное дело, что он тоже влюбился в нее, как и все другие, несмотря на то, что ей было тогда уже шестьдесят лет! Среди всего прочего он писал:
"Она любила Шатобриана. Меня же выбрала своим историографом. Жаль, что меня не было, когда она была молодой. А может оно и лучше? Ведь она слишком красива для меня. Она рассказывала мне историю собственной жизни, а мне пришлось играть роль бесстрастного исповедника. Как жаль, что она пытается быть для меня бабушкой. В ней столько очарования. И эта чудесная женщина поверяет мне дела, о которых никому даже не шепнула в течение 50 лет. А я должен поместить их в брошюрке стоимостью в 25 сантимов!" (Заметка от 1 мая 1841 года).
