Если говорить о Ста Днях Пёнтковского, надежным является то, что вначале он оставался безработным. Являясь унтер-офицером без назначения он проживал в Париже в Отель д'Омон, пытаясь записаться в гусары. Его прошение по данному делу, направленное военному министру Даву (25.04.1815), поддержанная письменно генералом Дрюотом, привела к тому, что его вписали в… шволежеры, и в бельгийской кампании он принял участие в чине поручика.
После Ватерлоо Пёнтковский неожиданно преобразился в… капитана. Выступившему с прошением сопровождать императорскую свиту "капитану Пёнтковскому" дал на это свое письменное разрешение (23.06.1815) маршал двора, генерал Бертран. Наш герой сопровождал карету супруги маршала Бертрана, добрался до Рошфора и был свидетелем отбытия императора в Англию. Самому ему не разрешили сопровождать пленника, поэтому он поспешил за ним при первой же подходящей оказии, на следующем же судне.
Ленотр тут же поспешил в этом месте заметить, что в официальном перечне лиц, сопровождавших Наполеона при отплытии из Рошфора, Пёнтковского не было, только данный факт никакого значения не имеет; в Рошфоре тогда царил невероятный кавардак (в силу концепции бегства императора в Соединенные Штаты), в порту кишело офицерами, хотя и сопровождавшими Наполеона, но нигде не зарегистрированными. Прекрасно понимавший это Мессон удержался в данном эпизоде от каких-либо спекуляций, зато Ленотр соответствующим тоном напомнил, что, в соответствии с мемуарной литературой, в Рошфор за Наполеоном поспешил всего лишь один поляк – но не Пёнтковский которого Маршан называет "Белини", Понс – "Беллина", Обри – ""Беллини", Пейрусс – "Меллини", а Гурго – "Белина Ступески (Ступиньский) [Генерал Гурго в своих мемуарах сообщает компрометирующие подробности об этом "поляке", командире эскадрона, которого называет Антоном Белиной Ступески. Жена этого офицера должна была быть любовницей Наполеона на Эльбе. Во время переезда в Рошфор, в Рамбуйе, Белина совершенно недопустимым образом (мольбы, угрозы, опускания на колени) пытался сунуть свою жену в кровать к императору и сделать из нее последнюю фаворитку "бога войны". Когда его отправили ни с чем, он вымолил от Гурго 100 франков и исчез. Только это Гурго и сообщает. Слово "поляк" я написал в кавычках, поскольку польский офицер с подобной фамилией не фигурирует ни в каком из известных мне документов эпохи (я разыскивал его в польских, французских, а также итальянских архивах); не известен он и всем историкам наполеоновского периода. Скорее всего, это был француз или итальянец польского происхождения из семейства, которое эмигрировала из Польши очень давно и сохранила след национальности лишь в фамилии. Но, возможно, приписывание данному типу польской национальности является лишь капризом Гурго, впрочем, не единственным].
Если принять версию Ленотра, что Пёнтковский не ездил за Наполеоном в Рошфор (версия, основанная на утверждении Гурго), тогда следовало предположить, что он высадился там на парашюте, ведь доказанным фактом является то, что Пёнтковский вступил в Рошфоре на борт корабля "Медуза" и поплыл в Плимут вслед за своим идолом. Поскольку Ленотр сам пишет об этом, читателя, знакомящегося с его эскизом, начинает раздражать непоследовательность автора. И эта раздраженность имеет под собой все основания, поскольку злобность историка забавляет до того момента, когда она остается логичной – нелогичная злобность возбуждает отвращение.
Мои въедливые замечания в адрес злобности французских историков по отношению к Пёнтковскому, которые пока что крутятся вокруг маргинальных подробностей, имеют свое обоснование – они ведут к очень важному вопросу, к общей оценке Пёнтковского французами. И мы быстрым шагом близимся к нему.
Плитмут – это одна из глав жизни поляка-авантюриста, которая известна весьма подробно. Драма или, если кто как предпочитает, фарс, который там имел место, стали известны на всю Европу.
В Плимуте, уже на борту судна "Беллерофон", император попрощался с офицерами, которые сопровождали его в Англию. Пёнтковский принял участие в этом торжестве, только французы относились к нему презрительно. После этого Наполеона перевели на борт судна "Нортумберленд", вместе с теми, кому позволили делить его изгнание. Пёнтковский такого разрешения не получил. Ему отказали в этом французы (письмо Бертрана от 7 августа 1815 года), а также англичане, несмотря на истерические упрашивания, в которых было нечто от театра – малого, но, может быть, и от большого, если отчаяние поляка было правдивым – кто знает? Об этом писали тогдашние европейские газеты, рассказывая о таинственном поляке, который за десяток часов перед отходом корабля на Святую Елену плакал словно дитя и катался на берегу по земле, обнимая адмирала Кейта за ноги. Именно тогда Байрон и посвятил Пёнтковскому жалостливые строки, которые я цитирую в эпиграфе.
Вы можете сказать, что весь этот цирк на берегу был шутовством. Только ведь поляк был шутом от страдания, а кто еще больше заслуживает милости, как не клоун с разбитым сердцем?
