Вильм Питт-младший, которого считали одним из величайших государственных мужей во всей истории Великобритании, тогда (то есть, в период подрастания Эсфири) имел полные руки работы. Он делал все возможное, чтобы общественные лозунги Французской Революции не переплыли Ла-Манш. Человеком, который более всего мешал ему в этом деле, был отец нашей героини. В то время, как вся Англия (здесь, понятное дело, речь идет об Англии с голубой кровью, а не о безумцах типа Блэйка [Поэт и визионер Вильям Блэйк (1757 – 1827), сын чулочника, по причине энтузиазма к Французской Революции везде появлялся в фригийском колпаке на голове. Его считали сумасшедшим до 1870 года, когда поэта "открыл" Суинберн]) с отвращением и ненавистью выражалась о "парижских убийцах", укоротивших на голову своего законного монарха, Чарльз Стенхоп воспылал к Революции самыми возвышенными чувствами и к всеобщему возмущению приказал снять гербы с собственного дворца, отбросил свои аристократические титулы и приказал обращаться к себе "гражданин Стенхоп", основал в Лондоне клуб, пропагандирующий якобинские идеи, издал "Апологию Французской Революции" и вдобавок осмелился бредить о том, что негры – это люди в направленных Кондорсе письмах на тему ликвидации рабства!
Совершенно понятно, что мисс Стенхоп в споре между отцом и дядей встала на сторону второго. Что на негров, что на якобинцев ей было совершенно наплевать, а вот Питта она любила, в отличие от родителя. Ей было безразлично, что ее папочка шокирует общественное мнение, зато ей не было безразлично то, что свой радикализм он доказывает на ее шкуре. Дело в том, что "гражданин Стенхоп" послал своих обладавших голубой кровью сыновей на обучение к ремесленникам, а старшей дочке приказал пасти гусей на общественном пастбище. Вот этого она отцу не простила никогда.
В 1803 году Эсфирь отправилась в путешествие по Италии и Германии, а по возвращению поселилась в Лондоне вместе с дядей, порывая любые контакты с родительским домом.
Отправленный в отставку в 1801 году Питт, в 1804 году – перед лицом угрозы наполеоновского вторжения на Британские острова – был вновь призван на должность премьер-министра и теперь находился в зените славы. Эсфирь вела его хозяйство, исполняя роль как женской главы дома, так и секретарши дяди. С течением времени, она начала оказывать на него все большее и большее влияние, и в Лондоне начали шептаться, что девушка, которой тогда было двадцать с небольшим лет, является серым кардиналом правительства. Она и вправду была им, рекомендовала, а потом и вообще навязывала Питту ходы во внутренних и внешнеполитических играх, у него же не было перед ней никаких тайн, он принимал практически все ее советы – гарантией был ее ум.
Необычный ум мисс Стенхоп определялся ее красотой, а точнее, полным ее отсутствием. По сообщениям современников, девушка обладала ростом, более 1,8 м, и бледным, слишком вытянутым, если не сказать – лошадиным, лицом. У амбициозных женщин отсутствие красоты становится движителем интеллекта. Так было в случае нашей героини, равно как и в случае других непривлекательных дам эпохи, из которых наибольшую славу получила мадам де Сталь, сказавшая:
– Если бы все зависело от меня, я бы всех заставила иметь интеллект.
Она солгала, не в первый, собственно, и не в последний раз, ведь если бы все остальные обладали умом, ей просто ничем нельзя было бы выделиться. Так что, и для нее, и для Эсфири Стенхоп, владение умом было единственным шансом завоевать свет. Вот они и завоевывали его разумом, хотя в то время гораздо сложнее было играть конквистадора с помощью "привлекательного уродства". Обладая красивыми плечами, мадам де Сталь обнажала их, как могла часто, повторяя:
– А что делать, нужно показывать свое лицо везде, где оно у тебя имеется.
У Эсфири ту же самую роль играли прекрасные, серо-голубые глаза, обрамленные сверху изысканной аркой бровей, а снизу – голубыми тенями, которые подчеркивали их блеск. Глаза эти, в соединении с интеллектом и экстравагантностью, творили чудо – мисс Стенхоп считали "attractive".
Что вовсе не означает, что ее дарили симпатиями. Это было совершенно исключено, поскольку собственной личностью она представляла новую, шокирующую в то время модель "независимой женщины", и делом чести считала войну с ритуальным театром салонной жизни. Не имея возможности разрядить собственной энергии в объятиях любовников, в танце или будуаре, она реализовала это через свои спортивные пристрастия (в верховой езде Эсфирь достигла абсолютного совершенства), зато к двум тогдашним крупным страстям салонной элиты – сентиментализму и филантропии – относилась с убийственным сарказмом. Это тоже был театр, но театр одного актера, и это лишь было самым основным.
