Уставшая и разочарованная, она осела в 1814 году в горах Ливана крутых и выжженных солнцем, где соленый морской ветер гнул кедры и свистел среди маронитских монастырей. Леди Стенхоп выбрала для себя заброшенный монастырь Мар Элиас, неподалеку от Захле, километрах в 40 к востоку от Бейрута. И здесь ее нагнало женское одиночество. Нет, конечно, вокруг нее роились слуги, только она не была женщиной, что ложится в постель с лакеем. Вскоре ей должно было исполниться сорок лет, и она уже познала все, что может предложить жизнь – славу, власть, богатство и наслаждения путешествий – за исключением "plaisirs d'amour". Особенно здесь, на Востоке, где чувственность била словно гейзер, спрятанная под тканью чадры и за стенами гаремов, но во сто крат она чувствовалась здесь, по сравнению с Европой; и эта чувственность должна была пробуждать в сердце этой безумной амазонки атавистические отзвуки, воспоминания, идущие от крови ее родственниц по женской линии: матери, бабки, прабабки… Эсфирь уже реализовала мечтания мозга и амбиций, вот только сердце и тело еще не были вознаграждены.
Одиночество, мучающее словно вонзившаяся в ногу колючка. Ортега-и-Гассет правильно заметил, что "только в одиночестве человек по-настоящему становится самим собой". Только лишь в одиночестве она была по-настоящему женщиной. По ночам придуманная империя уменьшалась до размеров единственного человека, съеживалось до масштабов единственного мужчины. Но только не первого встречного-поперечного. "Царица Пальмиры" была достойна орла, она ждала Мужчину. Такого прислал ей Наполеон.
Большинство из тех немногих, которым она позволила посетить себя в своей ориентальной пустыне, это бродячие рыцари ее же покроя (например, польский "эмир", Вацлав Ржевуский) или же романтические поэты из той же людской породы (например, Ламартин). Слишком хорошо знала она себя, чтобы не замечать в них всего груза романтичной позы и экзальтированной аффектации, того театрального фило-ориентализма, гуща которого плесневела и у нее внутри [ Ржевускому, фило-ориенталисту и фанфарону, который завоевал уважение бедуинов, выдавая себя, равно как и она сама, за потомка царицы Зенобии (но в добавок к тому же, еще и за сына царя Александра I) леди Стенхоп отнеслась милостиво, хотя его любовные притязания отбросила. После визита у "царицы" Ржевуский в своих официальных, предназначенных для печати, воспоминаниях писал, совершенно в стиле той эпохи:
"Вершины гор Ливана сделались пустынью одной из тех необычайных женщин, что являются образцом для своего пола. Слава и добродетели Эсфирь Малек переполняют страны, Пустой Аравией называемые; ее любят и почитают одинаково жители городов и бедуины. НЕ допускающая к себе европейцев, даже своих земляков, она удостоила меня, как эмира бедуинов, чести пребывать у нее в гостях. Мгновения, проведенные в ее компании навсегда останутся в памяти моей. (…) Эсфирь Малек! Именно ты являешься тем бесценным, разыскиваемым напрасно столько веков камнем Инда, который в один счастливый момент открыла миру!"
И в то же самое время в своих частных записках разозленный тем, что ему дали от ворот поворот, Ржевуский назвал "бесценный камень Инда" сухой, сварливой и никому не нужной старой бабой. И это тоже было в стиле эпохи.
В свою очередь, Ламартина, который в своем мегаломаньяческом "Путешествии на Восток" назвал ее "Цирцеей пустыни" и утверждал, что ее душа прильнула к его душе, Эсфирь безжалостно высмеяла в беседе с князем Пюклер-Мускау]. Таких романтиков она бы не смогла любить. Ей был нужен Мужчина, но не паяц, и обязательно европеец ("царица Пальмиры" не могла быть одной из множества наложниц в гареме), который в то же самое время был бы человеком Востока. На первый взгляд, такое просто невозможно, но только на первый. Дело в том, что в то же самое время, как она завоевывала Пальмиру и мечтала о дальнейших завоеваниях, по тем же самым территориям передвигался человек, который идеально соответствовал всем поставленным выше условиям. Звали его Винсент-Ив Бутен, и среди специалистов французской военной разведки и Топографического Бюро [Топографическое Бюро, которым руководил полковник (с 1813 года генерал) Людовик Баклер д'Альбе, было одним из самых точных инструментов в руках императора. Формально оно занималось картографией. На самом же деле оно выполняло роль тогдашней французской "двойки" (Второго разведывательного управления современной Франции), и достигло в этой сфере огромных успехов] он считался самым выдающимся из наполеоновских шпионов в мусульманских землях. Так что было исключено, чтобы пути нашей парочки никогда не пересеклись
