В спектакле «Лев Гурыч Синичкин» Георгий Павлович играл роль Ветринского, а в очаровательной пародии на этот спектакль — «Гурий Львович Синичкин» эту роль играл уже я. Георгий Павлович после спектакля подарил мне большую фотографию, на которой был он в роли Ветринского и написал: «Верю в Ваш полный успех. Ваш Менглет». Эта фотография у меня всегда на самом почетном месте. Я знаю, что слова, написанные на ней, — от души. Они чисты, как родниковая вода. Такая поддержка со стороны ведущего мастера сцены ой как нужна была мне.
Обаяние Георгия Павловича поистине уникально. Он любит употребить матерное словечко, но даже это у него звучит не противно, не пошло, а элегантно и красиво.
Георгий Павлович вечно молод. Мыслью, душой и сердцем. Поэтому все в театре зовут его нежно -Жорик. Наш Жорик. Великолепный Жорик. Самый талантливый из Жориков. Осмелюсь и я воскликнуть: «Жорик, позвольте смиренно пред Вами преклонить колена. Я люблю Вас, Жорик! Да благословит Вас Бог!»
Я считаю, что мне в жизни повезло — я встретила такого исключительного артиста и исключительно прекрасного человека, как Георгий Павлович Менглет. Я дебютировала в роли Лизы в водевиле «Лев Гурыч Синичкин». Синичкина играл Владимир Яковлевич Хенкин, а князя Ветринского молодой, красивый, невероятно талантливый и невероятно обаятельный Георгий Павлович Менглет. Он отнесся ко мне очень ласково. По-моему, он вообще на редкость доброжелательный человек. Конечно, рядом с такими корифеями, как Хенкин, Солюс, Слонова, Менглет, я робела, но Георгий Павлович меня подбадривал, шутил со мной. Через какое-то время он играл уже самого Синичкина, моего отца. Он гримировал себя под старого человека. Делал это, как и все, что он делает, мило, изящно.
Когда я пришла в театр, он занимал положение героя-любовника. У него была масса поклонниц не только среди зрителей, но и среди актрис. В него влюблялись, кажется, все. Он был красив, элегантен, обаятелен и остроумен. Я тоже была покорена его красотой, обаянием, какой-то французской манерой игры, когда долгий, а иногда и изнурительный труд превращается в легкость и изящество.
Он во всем был удивительно убедителен. Кого бы он ни играл, он делал это блистательно. Его Жорж Дюруа в «Милом друге» был обольстительным красавцем, его «подлецы» были тоже чрезвычайно привлекательны. Его оригинальные, острые и смелые сценические создания врезались в память, стали незабываемы.
В «Доходном месте» он играл Вышневского, а я его жену. Его Вышневский был холодной, прекрасно отлаженной машиной. Меня охватывало отчаяние оттого, что я отдана в руки этому человеку. Представляю, каким великолепным он мог бы быть Карениным, а в молодости — Вронским.
Мы играли вместе во многих спектаклях, и я всегда поражалась, какой великолепный партнер Георгий Павлович. Он никогда не думал только о себе — «не тащил одеяло на себя», как принято говорить. Рядом с ним никогда не покидало ощущение покоя и уверенности, столь необходимое для свободного существования на сцене. Играть с ним легко и весело, даже в драматических ролях. Хорошее настроение и чувство свободы — главные возбудители творческого состояния. От партнера очень многое зависит. Главное — посылка. Это как в цирке, когда жонглируют, — поймать всякий дурак сможет, а вот хорошо кинуть! Точно, ритмично… Но и поймать тоже уметь нужно. Георгий Павлович на лету подхватывал любую неожиданность, случайно родившуюся находку. При каждой непредвиденной «накладке», способной другого вывести из равновесия, он молниеносно находил выход из положения. Его самого, предельно внимательного на сцене, ничто не могло сбить. Он мог управлять даже своей смешливостью.
Когда— то я читала о Николае Мариусовиче Радине, что этот великий артист умел играть французские пьесы с каким-то неимоверным изяществом, и в моем представлении именно Георгий Павлович продолжал школу Радина. Даже когда он играл, и играл роскошно, отрицательных персонажей в пьесах Маяковского, в нем все равно был лоск, аристократизм, «дендизм».
Удивительное дело — я не могу вспомнить ни одной его провальной работы. Все роли отличаются поразительной законченностью и необыкновенной выразительностью. Кого бы он ни изображал — аристократа или колхозника, — все выходило достоверно и интересно.
