Люк открывают, члены комиссии наклоняются, внимательно всматриваются и видят в глубине Петю с женщиной, занимающихся любовью.
Все в шоке. Директор вызывает Петю к себе и начинает отчитывать:
— Ты что? С ума сошел? Как тебе не стыдно? Что ты делал во время работы… на глазах государственной комиссии…
Петя, ничуть не смутившись, говорит: Так был обеденный перерыв.
После этого Петю уволили. А он продолжал каждый день приходить в театр и работать бесплатно. Он не мог жить без театра. Готов был работать бесплатно, но только не уходить из театра. Мы сбрасывались, кто сколько мог. Потом его вновь взяли в театр, но он вскоре умер. Видимо, увольнение его потрясло.
Прошло столько времени, но я не могу забыть этих людей. В театре есть какая-то зараза. И если ты ее подхватил, то это уже на всю жизнь.
Один очень хороший актер на вопрос, где вам больше нравится — в Крыму или на Кавказе, — ответил: «В театральном закулисье — там пыли много». Действительно, за кулисами вечная пыль, духота — мне тоже нравится этот воздух больше всего.
Хочу вернуться из прошлых дней в день нынешний. Не так давно в нашем театре появился новый директор. Человек довольно молодой — Агаев Мамед Гусейнович. Азербайджанец. Фигура новая и незнакомая для Москвы. Он проходил у нас когда-то практику.
Я прожил долгую театральную жизнь, и всегда, когда приходил работать в театр, первым делом интересовался тем, кто там художественный руководитель. Существовал театр Мейерхольда, театр Дикого, театр Завадского, театр Симонова. Кто там был директором, меня никогда не интересовало. Я знал, что, если не складываются отношения с худруком, лучше расстаться, как говорится, похлопать ластами и расплескаться в разные стороны, но когда возникают какие-то разногласия с директором, какая разница.
У нас при мне в Театре сатиры сменилось много директоров, но на судьбе театра радикально это не отражалось. Приход Плучека ознаменовал новое рождение театра, а директора сменяли один другого, и ничего не менялось. Вдруг пришел Агаев, и для меня в первый раз за мою театральную жизнь это стало событием. Я вдруг понял, что директор — это не просто человек, который может прибавить или убавить мне зарплату. Он — мой большой друг, человек, влюбленный в профессию, которой занимаюсь и я. Он пришел к нам не ради карьеры, а ради того, чтобы принести посильную помощь театру и актеру. Он за актера горой, он влюблен в актера. С такой искренней любовью я столкнулся впервые. Это касается не только актеров ведущих. Мамед Гусейнович все силы отдает, чтобы каждому актеру стало лучше в театре, уютнее, чтобы он не чувствовал рабской зависимости.
Может быть, это национальная черта, может быть, просто его человеческая черта, но он с удивительной бережностью относится к людям, старшим по возрасту. Даже не по таланту, просто по возрасту. Это так непривычно. Эта бережность проявляется в тысяче мелочей. Может быть, это отдает душком меркантильности, но это очень ценно, когда ты знаешь, что есть человек, к которому всегда можно обратиться с какой-то просьбой и быть уверенным, что твоя просьба будет выполнена. С таким отношением в таком масштабе я столкнулся впервые.
Для меня очень важно, что он работает в нашем театре. Если бы он ушел, наверное, и я бы ушел, если, конечно, это кого-то волнует.
«Нет маленьких ролей, есть маленькие артисты». Кто не знает этой банальной, набившей оскомину, истины? Мне пришлось работать вместе с артистом, блистательно ее подтверждающим. Таким артистом был Георгий Баронович Тусузов.
Юрист по образованию — он окончил Московский университет. Увлекся сценой, и оказалось, на всю жизнь. Вначале играл в театре эстрадных миниатюр «Не рыдай». Затем руководил «Синей блузой». Когда-то выступал в провинции — сам писал сценки, играл, режиссировал. Он мне рассказал, как он играл в своей пьесе. Заканчивался эпизод, он бежал в задние ряды и кричал: «Браво!», в зале все начинали хлопать, а он несся на сцену и, довольный, раскланивался.
В нашем театре он всю жизнь играл эпизодические роли, но играл так, что они навсегда врезались в память.
В «Чудаке» Назыма Хикмета он играл Нищего. От его маленькой, согбенной фигуры веяло таким одиночеством и безысходностью, что начинало щемить сердце.
В «Клопе» у него была роль без слов. В сцене «красной свадьбы» появлялась его хилая, вытянутая фигурка в залатанных штанах, сером кургузом пиджачке. Он напоминал какого-то диковинного грызуна с испуганно торчащими усиками. Постоянно что-то жевал, тайком подвигая к себе все новые и новые тарелки. То настороженно вскакивал, то становился во фрунт, то, увлекшись общим разгулом, игриво, по-цыгански, подрагивал плечами. Он безразлично посматривал по сторонам, но когда Баян в пылу красноречия кричал, что и он умирал под Перекопом, усики начинали подергиваться, человечек вставал навытяжку, всем видом давая понять — и мы, дескать, умирали под Перекопом.
Такой роли в пьесе Маяковского нет — Георгий Баронович сам ее придумал.
