Всей отвратительной похоронной трихомундией, этими бюро стильной вивисекции покойников, занимались данькины родители. Даша, наверное, должна была подойти, выразить соболезнования. Данька один единственный раз привел ее в гости в роскошно и вычурно обставленную квартиру "в четвертом этаже" на Литейном. Отец ничего, спокойный, сильно седеющий и похожий на Данила, молчал и болтал в чае золоченой ложечкой, похоже, он и сам не так уж одобрял приличное общество. Матушка, высокая, все еще красивая брюнетка в персидском халате, была очень вежлива, аккуратно выспросила все подробности дашиной греховной жизни, и про родителей в Иркутске (ну да, смазливая сибирская хищница возмечтала захомутать коренного петербуржца из графской фамилии, Бастет милостивица, какой смех), и про учебу ("нервная профессия, морально тяжелая" - да скажи прямо, вторая древнейшая, а вы, милочка, просто Мессалина Нероновна, еще и маленькое черное платье в обтяжку надели, гнусная модистка). О чем они потом беседовали с Данилом, он так и не сказал. Но больше не водил ее туда никогда.
Нет, она не станет к ним подходить. Слез не было. Все это время. Даша вечно хлюпала носом из-за ерунды, драмы в книжке, фото больного котенка, Данька посмеивался, дразнил ее "моя водоразборная колоночка", но тут слез не было. Камень в груди иногда ворочался, вот он был, холодный, с острыми гранитными гранями.
Гроб утопал в живых цветах и муаровых лентах, шикарный, темно-синего лака, с не из натурального ли серебра ручками и замками. Крышка из двух половин, по заокеанской моде. Опять мода. Данька терпеть не мог букеты, "убитые ради идиотских украшений" растения. Его пунктик, никаким веганом он не был, и мясо ел, и меховую одежду носил, но вот бессмысленные, на его взгляд, убийства, вроде охоты ради сувениров, рогов и клыков, его приводили в бешенство. И с цветами. Даше он никогда их не дарил, "лучше принесу вино и конфеты, хорошие, в твоем вкусе, ладно, Дашунь?"
Поп в богатом золоченом облачении, в фиолетовой камилавке, рыжебородый, румяный и пышущий здравием, прочитал по книжке положенное, помахал еле дымящим, плохо раздутым кадилом. Ну да, Данька любил стебануться над попами, многогрешник. Смешил ее малоприличными историями. Что теперь, в пекло его, а, Боженька, милостивец ты наш? Не смог оставить нас в покое, ревнитель и мститель, небесный сатрап? Решил разорвать его на части, иначе оторвать нас друг от друга не выходило?
Она стояла поодаль. Не подошла, когда бледный распорядитель в черном костюме и галстуке, сказал профессиональным, отрепетированно скорбным тоном: "желающие, подходите прощаться!"
Нет, косметологи мертвых, наверное, поработали отлично. Фигура в гробу, в чернильно-синем блестящем костюме с бабочкой, какой живой Данил не надел бы под страхом бормашины в зубной нерв, вполне походила на целого человека, умершего непостыдно и мирно. А не разорванного стальным драконом почти на куски.
Прощаться с этой куклой, целовать манекен, где не было, не было больше Даньки, и никогда не будет, Дашу не заставят. Это поганый сон, или, как говорят темные личности, дурной приход, но не он сам. Впрочем, никто на нее внимания не обращал. Их общим друзьям она не сообщила специально.
Кроме соседства с гением, еще одно Данил бы одобрил в умилительно-гнусном шоу. Когда крышку закрыли, и дюжие ребята в черном стали опускать гроб в могилу, на обыденных белых грузовых лентах, несколько скромно одетых людей немного в стороне достали из сумок и кофров инструменты, гитары, флейту и сакс, и заиграли. Науменко, Кобейн, Мановар, вечный "город золотой" БГ,и играли, пока забрасывали бурой влажной землей Дашину жизнь, пока негромко, чинно беседуя, расходились модно и дорого одетые гости. Там, за оградой, их ждали неброско-дорогие машины с теплыми роскошными салонами. Дашу не ждал никто.
Она слушала последнее прощание настоящих Даниловых друзей, хотела плакать, очень хотела, но не могла. Глубоко тебя зарыли, до свиданья, милый, милый[1]. Ей захотелось хохотать, вот
Даша еще стояла, стояла, пока не замерзли до ледышек ноги в сапогах, глядела на большущий дубовый, полированный крест с датами, с прибитым портретом. Данька вышел как живой, в мотокуртке, с несмелой улыбкой, с растрепанными волосами, у него вечно торчал этот темный хохолок, если не пригладить... чертов мотоцикл и шлем просто не вошли в кадр.