— Да что ты! Они подерутся и помирятся, — увещевал его Тереха. — У Илюшки дедушка был, как по голове кого ударит — кровь из носа и из горла. Если люди дерутся, он придет: «Ой, дураки, вы чего!» И все разбегутся. По лицу ударит — шкура трескается. Так что ты не тревожься, все будет хорошо.
— Осенью парни из-за девок всегда около церквей дерутся, — сказал Силин. — Ничего худого нету. Надо только драться уметь.
Овчинников бранился, грозил отплатить Бормотовым, если с сыном что случится.
— Отплатишь! — передразнил его Пахом. — Это еще как сказать!..
— Дуня-то умница какая! Парни дрались, а она их разняла, — говорила Аксинья. Она была мягкая и слабая душой женщина, ей хотелось, чтобы так было.
— Церковь взыщет с грешных, — говорил поп. — Кто дерется и грешит, не уйдет от наказания. У меня ни один грешник не избегнет наказания! Пусть в храм несут грехи… Пойдут сюда молодые и старые, понесут горе и радость. Здесь, у церкви, в этой земле ляжет прах наш, — потрясая ружьем, гудел поп. — Священна будет ограда сия для потомков. Здесь положим мы якорь народа нашего, кости мучеников за амурское дело!..
Молодой чиновник устанавливал аппарат, желая заснять необычное зрелище паствы с ружьями и вооруженного попа на фоне церкви.
— Вот, господа, снимочек будет!.. Амурские колонизаторы. Малайка уж есть, теперь этот… Так альбом и составится!
Пришел Илья. Он заметил Дельдику.
— Я хотела, чтобы ты ко мне Айдамбо позвал, — улыбаясь, сказала ему девушка. — Но теперь уж не надо. Он сам ко мне подходил. Мы с ним разговаривали, — с потаенной гордостью молвила она, блеснув из-под пушистых ресниц вишневыми очами.
Сидя на скамейке на берегу озера, Айдамбо рассказывал Дельдике, как он строил церковь, копал огород, садил с попом овощи, а потом все лето ездил по рекам и озерам — гонял шаманов.
Дельдика слушала его и куталась в шаль точно так же, как это делала Дуня.
За это лето Айдамбо много раз свободно беседовал с женщинами и девушками. Ему приходилось объяснять им, что надо креститься. У орочен, удэгейцев, гольдов он помогал попу уговаривать народ.
Мимо проходил Иван.
— Надел поповскую одежду и думаешь, поди, стал умный? — Иван прыснул. — Ты и жениться раздумал?
— Как раздумал?
— Ко мне не приходишь.
— Я русским хочу стать.
— А ты попом заделался. В подряснике в деревню не покажись. Наши засмеют.
«Ивану не нравится?.. Или не хочет мне отдать девушку? Обманывает меня? Я так трудился, так старался!.. Что же теперь делать, как же научиться жить правильно? Неужели нет на свете человека, который мог бы мне сказать, как надо правильно жить?»
Тревожило Айдамбо и другое. А что, если Иван прав? В душе Айдамбо временами шевелилась неприязнь к попу.
«Вдруг окажется, что я на самом деле неправильно все делал? Почему неправильно, не знаю. И как будет правильно, тоже не знаю».
Тем временем Бердышов спорил с попом.
— Ты что же моего охотника себе забрал? — спрашивал Бердышов.
— Я его крестил, научил труду, — отвечал поп, — человека из него сделал.
— Он из-за невесты пошел креститься, — отвечал Бердышов, — это я ему велел.
— Вот и не стану венчать, коли так! — густым басом воскликнул священник.
— А невеста-то у меня, — усмехаясь, сказал Иван и похлопал попа по плечу.
— Миром надо, миром, — сбавляя тон, забубнил поп в бороду. — Уговоримся, Иван Карпыч, не подеремся, поделимся.
— А то давай драться. Ты мужик здоровый, с тобой славно подраться, — сказал Иван, засучив рукав.
— Эй, Ванька Тигр с попом из-за охотника драться хочет! — закричали подростки, подбегая к мужикам.
— Не подерутся, — отвечал Егор Кузнецов. — Милые бранятся — только тешатся.
«Может быть, Иван на самом деле мне скажет, как жить надо? — оставшись в одиночестве, с надеждой размышлял Айдамбо. — Пусть бы только Дельдику мне отдал. Уж тогда бы я знал, как мне жить».
Сердце Айдамбо не знало покоя.
Подошел отец.
— Что же людям надо от меня? — спросил его Айдамбо.
— Шкуры надо! — отвечал Покпа. — Без хорошей шкуры не проживешь.
Оломов впал в гнев.
— Перепорю всех! — орал он на вятских мужиков, сунувшихся к нему с какой-то жалобой.
Те надеялись, что на гулянке барин окажется подобрей. Оломов побагровел от злости, накричал на них и отогнал.
— Вон, вон! С глаз долой!.. Сюда хочу назначить им нового пристава, — обратился он к Барсукову. — Скажу вам откровенно: все эти фламандские нравы мне претят. Из этого добра не будет. Я полицейский, и мне за этих мужиков отвечать. Их надо обуздать. Нельзя позволить им вообразить себя какими-то вольными поселенцами. У меня на этот счет бумага секретная.
— Ну да, тут близок океан… — заметил Барсуков. — Могут быть опасения по части иностранцев.
