Старый Покпа был потрясен и смущен, завидя сына в таком наряде, как у попа. Пение хора, колокольный звон, золотые одежды, общая обстановка торжества окончательно сломили старика. Когда по рядам пошли собирать на храм и все вынимали деньги и даже Сашка-китаец, прослезившись, положил на блюдо двугривенный и, втянув голову в плечи, стоял всхлипывая, Покпа заволновался еще сильней. Он пошарил в мешочке у пояса, там ничего не было подходящего. Покпа снял серебряный браслет с руки и положил на тарелку. Незнакомая сильная радость охватила его. Он был сейчас заодно со всем этим разным, но сбитым церковью в одну толпу, одинаково чувствующим общую силу и торжество народом.
После службы Покпа подошел к священнику.
— Крести меня, — попросил он.
«Вот когда я тебя, поганца, пронял», — подумал поп.
Гао Да-пу подошел к начальству.
— Наша тоже хочу деньги давай, — сказал он. — Моя шибко хочу крестица.
К ужасу Айдамбо, который все видел и слышал, Гао при попах и чиновниках пожертвовал на храм двести рублей.
— А ты мне говорил, что больше хочешь дать! — как бы с неподдельным удивлением воскликнул Иван. — Нехорошо, паря! Креститься хочешь, а денег жалко.
В толпе заулыбались.
— Ваша пошути, пошути! — с достоинством ответил Гао. Богатырь поп молча и серьезно смотрел на него. Он знал, какой это ловкач и в какой кабале держит он всю округу.
— Гао большие деньги дает на церковь! — удивлялись гольды. — Батьке деньги дает.
— Ну, тогда придется и мне тоже, — сказал Бердышов.
Он положил на блюдо триста рублей.
— Иначе нельзя, — выходя на паперть, говорил он Барабанову. — Богу молиться, да на китайские деньги — куда годится! Пусть лучше на мои.
Новоселы и гольды гурьбой выходили на паперть.
— Че-то маленько пристал, хочу посидеть, — пожаловался Улугу, выбравшись из церкви. — Можно?
— Теперь можно, — ответил Силин.
— Черт не знай! Как русский не устает?
— А мы в бога верим. Стоим — веруем.
— Если бы молиться да ходить — тогда бы ниче!
— Это по-шамански — молиться да ходить! А вот ты говорил, что русский шестом толкаться не умеет. Шестом что! — усмехнулся Силин. — Ты попробуй заутреню выстоять. Я могу не шевельнувшись, как литой. Вот и называется, что русский стойкий!
Ослепляя народ блеском мундиров и эполет, по склону холма спускались чиновники. Оломов, в синем сюртуке, что-то бубнил, тыча пальцем на отдаленные хребты.
— Это будет не только церковь, — рассуждал Барсуков, — а как бы форпост колонизаторов. Она и строена из таких бревен, что не пробить ядру.
— Говорят, батюшка сам выбирал лесины и помогал таскать солдату.
— Да, мужик он хозяйственный.
Городские попы с интересом приглядывались к Гао.
— Азиат, но, видно, доброй души, — вполголоса говорил горбоносый толстый протоиерей с сизыми щеками и черной бородой. — С кротостью подношение его. Может быть обращен в христианство!
— Чуют, твари, что тут можно поживиться, — заметил Силин.
— Какая девушка, удивительной красоты! — сказал Барсуков, кивая на Дельдику. — Я обратил на нее внимание еще во время службы.
Оглядывая толпу, Дельдика кого-то искала.
— Да, да! Чудесная! Мохнатая, как японский цветок, как хризантема!..
Чиновники остановились.
— Какое-то влияние юга. Побьюсь об заклад, что в ней есть что-то малайское.
— Эка куда вы хватили! — отозвался Оломов.
— Моя приемная дочь, — сказал Бердышов. — Она подросла и стала как мохнатая курилка.
— Да, она хороша! В русском платье — сочетание необыкновенное.
Иван поманил Кальдуку.
— Вот ее родной отец.
Кальдука подобострастно кланялся и дрожал от страха. Барсуков через Ивана спросил его о предках.
Кальдука ответил, что дедушка брал жену с Сахалина — аинку.
— Как он узнал, кто у нас в роду? — спросил старик у Бердышова. — Я не потому ли такой маленький, спроси вот этого, который с бородой: он все, наверное, знает.
— Айны родственны туземцам южных морей, — рассуждал бородатый чиновник в очках.
— А спроси-ка его: в тайге у нас еще много зверей? — приставал Кальдука к Бердышову.
Вокруг чиновников собралась толпа. Илья слышал, что говорят о Дельдике.
— Ты, я слыхал, не хочешь ее выдавать за русского? — спрашивал Барсуков у Ивана.
— Ей свой нравится.
Дельдика заметила, что ею любуются. Она захотела обратить на себя еще больше внимания.
— Илюся! — позвала она.
Илья быстро шагнул к ней, но мимо шли девушки, его окликнула Дуняша.
— Эй, надвое разорвешься, — раздался Терешкин голос.
— А у тебя ни одной, — отозвался Илья.
Неожиданно для него вокруг засмеялись.
— Илья нашелся! Вот сказанул!
Все смеялись над Терешкой.
Толпа молодежи двигалась к роще. Золотисто-красный, чистый березовый лес стоял на молодом, поднявшемся из озера мысу.
Тут не было бурелома, на новой земле росло первое поколение берез. Деревья были стройны, молоды и не теснили друг друга. Чистая трава зеленела, как в мае.
Девушки вошли в рощу, обнявшись. Стояла немая тишина. Чувствовалось последнее осеннее тепло. Кругом все в цветах осени — яркое солнце, желтые листья, голубая вода и голубое небо.
— Терешка с Ильей сегодня драться будут, — поговаривали парни.
