Груда лоскутков цветной бумаги высилась около Синдана. Это были выигрыши. К ужасу братьев, Ченза проиграл весь свой капитал. Он готов был убить Синдана. Рыдая, отошел Ченза от столика.
Иван зорко следил за китайцами. Он игрывал и в кости и в карты. Страсть к игре тянула и его в общий круг. У лакированного столика собрались опытные, бывалые игроки, видавшие и не такие проигрыши. Шла настоящая игра, игра осеннего ледохода. За такой игрой делали состояния и спускали богатства, накопленные годами, становились счастливыми или кончали жизнь самоубийством. Никто не жалел Чензу: на то была игра.
— Ну, я пошел, — вдруг сказал Иван.
— Куда? Сиди, сиди! — закричали игравшие.
— Пойду проведаю Григория и сейчас же вернусь, тоже буду играть.
«Не везет с девками, так я с досады хоть их обчищу!»
Иван ушел. У него не было денег, он все отдал Синдану, а занимать у своих соперников не хотел.
— Ставлю речку Хунгари! — кричал Ченза.
— Ставь свою половину! — воскликнул Ян Суй. — Половина речки моя.
— Ставлю свою половину речки Хунгари!
Синдан выиграл половину речки.
— Лавку, речку, что еще? — спросил он.
Подошел Ян Суй и сделал последнюю ставку. Вся речка Хунгари перешла Синдану.
— Теперь я! — воскликнул Гао-председатель.
Он сразу выиграл сто рублей.
Тело Синдана била лихорадка.
— Двести!
Гао проиграл двести рублей.
Глаза Синдана засверкали: «Вот когда я отомщу ему».
— Триста! — крикнул Гао.
— Триста есть! — заорали игроки.
Синдан опять выиграл.
— Сейчас узнаем свою судьбу! — воскликнул Гао. — Пятьсот! — Гао проиграл.
— Тысячу!
— Где у тебя тысяча?
— А это что? — властно крикнул Синдан, показывая на расписки. — Я снова хозяин! Моя речка Хунгари!
Ченза лежал на кане, судорожно обхватив руками колени. Братья его теснились у стола.
— Тысячу проиграл! — в восторге вопили торговцы.
Руки Гао дрожали. Он не хотел выказывать волнения.
— Играй на лавку!
Кинули кости.
Председатель проиграл. Лавка, амбары, собаки, долги, гольдки-любовницы, их битые мужья — все переходило к Синдану.
— О-е-ха! Судьба! Судьба! — кричали кругом.
Глаза Гао дерзко заиграли. Он не сдавался. Крики не смущали его.
— На жизнь! — тонко крикнул он.
— О-е-ха! — прошептал толстяк Гао.
Все замерли.
Синдан кинул кости. Слышно было, как они дробно стукнулись и покатились по лакированной доске.
Лавка вернулась к Гао. Синдан отпрянул.
— Играй, играй! — крикнул Гао.
— Вот тебе так! — Синдан кинул кости.
— Вот так!
— Лавка опять не твоя!
— Нет, опять моя лавка.
Синдан начинал злиться. Ему вдруг показалось, что, рискнув жизнью, Гао перебил его счастье, его удачу. Старшина словно хлестал его, делая выигрыш за выигрышем, и эти удары были злобны, верны.
Синдан все проиграл.
— Ты мясо мое хотел резать, давай на твое мясо.
— I Давай на мясо! — хрипло, с отчаянием вскрикнул Синдан.
Все закричали, когда Гао выкинул предельно большое количество очков. Как ястреб, накинулся он на соперника, схватил Синдана за косу и поволок его.
— На кан! Будем резать мясо на груди.
Синдан вдруг со страшной силой ударил Гао по лицу, но тут на него с яростью кинулись все присутствующие в фанзе. Они били его по глазам, по щиколоткам и между ног.
— Давай на сердце играть! — орал Синдан.
Но его уже никто не слушал.
Бердышов занял денег у Удоги, чтобы поиграть, и собирался уходить, когда вбежал Кальдука.
— Торговцы человека вешают!
— Ну, доигрались!.. Не успел я денег занять, а они уже и лавки и самих себя продули.
Иван выскочил из фанзы.
Толпа с криками волокла по земле человека, на шее которого болталась веревка.
Пока Иван бежал от стойбища, веревку перекинули через рассошину березы и жертву вздернули на воздух.
— Эй! — крикнул Иван и, выхватив револьверы, открыл пальбу.
Торговцы разбежались.
Иван поднял с земли полузадушенного человека. Это был Синдан.
— Иван… — захрипел он.
Бердышов затащил его в фанзу.
— Зачем, Ваня, стреляй? Так нехорошо! Наша закон такой нету, — с обидой заговорили торговцы.
— Наша закон — его надо убивай! Зачем тебе мешай? — не на шутку рассердился Гао.
— Ну, может, это и так, но зачем мне в грязное дело лезть? Раз уж вы его не удавили, не тащить же мне его снова на виселицу! — оправдывался Иван.
— Тебе ошибка давай.
Синдан присел на кан.
Торговцы долго о чем-то говорили. Синдан вдруг поднялся и стал собираться. Иван понял, что его приговорили к изгнанию.
— Ну, я тебе хороший совет дам, — усмехнулся Бердышов. — Теперь тебе хунхузить можно. Отрасти бороду, выкрась ее красной краской — и пошел! Только русских не трогай, а то худо будет. Ты тормоши своих купцов, чиновников: поймаешь такого — и контрами,[23] — провел Иван пальцем по горлу.
Синдан поклонился обществу, и все поклонились ему.
Потом он подошел к Бердышову, обнял его, и рыдания потрясли могучее тело старого злодея.
Иван чувствовал, что теперь, если и дальше повести дело умно, Синдан будет его верным рабом и злейшим врагом общества торговцев.
«Идти ему некуда. В Китай он не посмеет возвращаться, да там ему и делать нечего. Рано или поздно он придет ко мне».
