Она заметила, что когда-то солдату и лавочнику очень нравилось все, что произошло, и относила это к своей привлекательности. Она втайне очень гордилась этим и полагала, что муж, конечно, счастлив с ней.
Она любила смотреться в ведро с водой и очень злилась в семье Кальдуки именно потому, что там не желали замечать ее привлекательности.
Весной Одака работала от зари до зари, стараясь познать все, чему учил ее муж. В уме ее ожило все, что видела она и в своей семье и у людей: у русских, китайцев. Оказывается, кое-что она умела делать. А домашние работы исполняла так, что Сашка не мог придраться, если бы и захотел.
После родов она почувствовала себя совершенно счастливой. Но человек так устроен, что, когда он счастлив, он беспокоится за свое счастье.
Она не раз слыхала, что китайцы бросают жен-гольдок, уходят, как только подкопят денег. Правда, у Сашки их не было, но он мастер на все руки, он быстро разбогатеет. «Неужели будет деньги копить?» — с тревогой думала Одака.
Тайные мысли и тревоги мужа всегда становятся понятны догадливой жене. Отношения пришлых китайцев с гольдками были хорошо известны. Одака чувствовала, что у мужа могут быть свои намерения.
Однажды приехал дядя Савоська. Сашка и старик долго толковали, сидя на карточках. Сашка интересовался, кто покупает хлеб у уральских. Потом Сашка ушел на пашню. Одака осталась с дядей.
— Довольна? — спросил Савоська.
— Чем? — хмурясь, грубо отозвалась Одака.
— Мужем.
— Не-ет…
— Почему же? Ведь ты богатой стала.
— Он китаец.
— Боишься, уйдет и бросит тебя? Это будет не скоро.
Одака разозлилась. Она не стала с ним больше разговаривать.
— А ты придумай, чтобы он не ушел, — сказал дядя.
Когда у Сашки и Одаки побывали Максимов и Кузнецовы, а потом муж и Колька с Володькой уехали с ними и не вернулись в ту ночь, Одаке долго не спалось. Ночью бушевала буря. Одака все думала. И вдруг она вспомнила, что поп говорил всем женщинам в Бельго: у него есть железная шапка в церкви, кто ее наденет, когда женится, тот никогда не разведется. «Об этом подумаю!» — решила она и заснула под шум ветра в лесу.
— Гроза-то, гроза!.. — со страхом молвила старуха, заходя в избу и внося какой-то узел.
Небо в окне пылало сплошным пламенем. При свете молний видно было, как вода заливает стекла.
На полу, у печи, вповалку спали спасенные. Тут же ночевали китайцы. Максимов вспомнил, как вчера разбило баржу. Поздно вечером он, полный впечатлений, лег отдохнуть и уснул как убитый.
Шум и голоса разбудили его. Максимов поднялся и вышел. Дверь за ним с силой захлопнулась.
На реке слышались хлопки выстрелов. Сильного ветра, как показалось Максимову спросонья, не было, но Амур шумел и волновался. Мужики и солдаты толпились над обрывом.
— Вот опять стреляют.
— Люди еще живы — палят, — говорил Тимошка.
Накрыв голову и спину мешковиной, он сидел на корточках.
— Туда версты две. С разных сторон стреляют. Видно, целый караван разбило.
Под обрывом качался огонь — отходила лодка с фонарем.
— Хозяин наш поехал за людьми, — сказал солдат Максимову.
— Что же меня не разбудили раньше? — спросил Максимов.
Ему не, ответили. Видно, было не до него. Простой народ спасал своих, работал всю ночь на реке и не хотел путать в это дело барина.
— Надо бы огонь повесить на дереве, — сказал Максимов, — удобнее будет возвращаться. С реки видна будет деревня.
Силин, проворно поднявшись, отправился к Бердышовым. Вместе с Савоськой он вынес большой пароходный фонарь.
— Че такой дождик! — с сердцем воскликнул старый гольд.
Он вышел в одной рубашке, и холодный ливень стегал разгоряченное тело.
— Может, кто и сам доберется, — молвил Тимоха, подымая фонарь на мокрую лиственницу.
Савоська тер глаза, чесался и кашлял. Полыхало где-то далеко, в низовьях. Грома не было слышно. Молнии опять и опять озаряли дрожащим светом хребты и пустынную реку. При их вспышках было видно, как в белых волнах шла черная лодка.
— На острове тальники затопило, — сказал Силин, появляясь с охапкой весел на плече. — Люди там сидят на воде, за них держатся. До утра замотает их на волнах.
Волны все сильней раскачивали лодку Егора, обдавали борта ее водяными вихрями. На шесте, клонясь над носом, светил фонарь. В желтом тусклом пятне подбегали белые гребни и подымали лодку.
Егор резал волны наискось. На миг оставив весла, он схватил ружье и выпалил. Дождь лил все сильней.
Ветер налетал со всех сторон, но заметно слабел. Волны пошли беспорядочно, ударяя с разных сторон. Солдат черпал воду из лодки.
Ярко полыхнула молния, и Егор увидел неподалеку от лодки человека на лесине. Молния погасла, стало темней прежнего. Егор греб, пригибаясь к борту и приглядываясь. Сильно ударив веслами, он бросил их и схватился за борта. Раздался толчок. Егор отвел бревно рукой и тут же попридержал багром. В лодку перепрыгнул человек, поскользнулся, загрохотал тяжелыми сапогами, упал навзничь.
— Дай я за весла сяду! — кричал он. — Тут еще люди!
Егор оттолкнул лесину. На волне, переворачиваясь, поднялось ее корневище.
Лодку сносило течением. Тальники зашуршали о борта.
