Егор поднялся, взмахнул фонарем. Держась за прутья, на волнах бились люди. Их вскоре набралась полная лодка. За островом, на отмели, лежала поваленная и разбитая баржа.
Егор пустился к берегу. Навстречу шла лодка с огнем. Максимов и Тимошка с солдатами тоже поехали спасать людей.
Светало.
По берегу плелась босая баба в мокрой, плотно облегавшей одежде. У нее было опухшее смуглое лицо. Ее трясло от холода и страха. Она ничего не могла рассказать толком. Агафья Барабанова повела ее в избу.
— А баба сама выплыла! — удивлялись солдаты.
Агафья переодела бабу, накормила щами. Та оказалась каторжной. Ее брал в «женки» лоцман сплава. В бурю он был пьян и утонул.
— Ну и живи у нас, — говорила Агафья, — никто тебя не хватится. Из такой купели выбарахтаться — можно срок сбросить. Перекрещенная теперь.
Пообедав, баба стала искоса оглядывать одежду, в которую ее переодели. Старое, выцветшее платье понравилось ей. Оно было куда лучше коричневого в крапинку, которое еще вчера изорвал на ней пьяный лоцман. Бабу звали Ольгой. Она рябая, широколицая, на вид крепкая.
— Еще одна уральская будет… Найдем тебе работу.
— Я каторжная. Как хватятся меня…
— Никто тебя не хватится. Утонула — и все!
— Одним гибель, а другим воля, — сказал Федор. Он пришел и выпил водки.
— Куда я без паспорта?..
— Живи! Угодишь хозяйке — исхлопочем паспорт, — сказал Федор и подмигнул.
Взор Ольги прояснился.
Барабанов дал ей водки. Она выпила, закрыла лицо руками и истерически зарыдала.
Агафья утешала ее. Та жаловалась в голос на загубленную жизнь:
— Я проклятая! Проклятая! Нет, нет мне счастья! Окаянная я!..
Пришла старуха Кузнецова.
— Какая ты проклятая, доченька, — утешала она.
Ольга билась у нее на плече.
Река стихла, и только замутненные валы напоминали о ночном шторме.
Волны бились в глинистые обрывы.
Из-за туч взошло солнце. Черная баржа лежала напротив селения на белоснежном песке. Дальше по реке, на косах, видны были разметанные бурей суда.
— А седьмая-то как стояла, так и стоит на якоре, — толковали на берегу спасенные. Часть из них оказалась каторжанами, остальные — солдатами.
Река несла обломки судов, бочки, ящики. Ночной шторм разбил целый караван.
Приехал гольд с Пивана и рассказал, что на той стороне к берегу выкатило утопленников. Гольду велели ехать к попу.
Посредине Амура на узкой косе у разбитой баржи толпился народ.
— Муку, соль — все погубили, — с горечью восклицали в толпе.
Пьяные полицейские офицеры, разместившись на тюках, играли в карты и пили коньяк.
— Они довольны! Теперь разбогатеют, остатки продадут. Всё буря покроет.
— Горсти соли у казны не допросишься, — говорили крестьяне, — а мешки в Амур пошли. Эх, лоцмана!..
Один из офицеров, широколицый, с рыжими усами, бесцветный, худенький и тщедушный, наблюдая за разгрузкой, прохаживался по косе. Он держался надменно.
Одноглазый Покпа, хитро посмеиваясь, посоветовал завернуть барже корму, чтобы удобней было разгружать. Солдаты и каторжане, люди на реке неопытные, последовали его совету.
Баржа осела. Кто-то крикнул, чтобы не шевелили судна, но народ не слышал. Все налегли на заостренные бревна. Обшивка треснула.
— Да не троньте ее! — резко крикнул Максимов.
Доска от обшивки ударила в лодку со спасенными товарами. Ящики понесло по воде.
Доски рвались, трещали. Кого-то зашибло. С баржи бултыхались в воду мешки, ящики, тюки. Грузы понесло по реке. Довольный Покпа спешил за тюком мануфактуры.
…Офицеры обедали в избе у Кузнецовых. Набралось много разного народа. Все были возбуждены, каждому хотелось что-нибудь сказать начальству.
— Лоцманов нет хороших.
— Не знают, а берутся.
После обеда уцелевшим судам приказано было отваливать. По берегу ходили вооруженные солдаты и загоняли всех спасенных на баркасы.
Полицейские заметили и задержали Ольгу. Она покорно ждала, когда ее поведут.
— Отпусти ее, барин, пусть у нас живет, — просила Агафья полицейского офицера с рыжеватыми усами.
— Заплати, тогда отпустим, — холодно сказал тот.
— Что уж ты, барин? — удивилась Агафья.
— Двадцать пять рублей! — строго ответил полицейский.
Егор, стоявший тут же и слыхавший разговор, обмер.
Получив за Ольгу деньги, офицер спокойно положил их в бумажник и пошел, пошатываясь, к лодкам.
На косе у барж чернела толпа людей.
— Век за тебя станем бога молить, — говорил Егору рослый худой солдат. — Как это ты не побоялся идти в такую погоду?
Егор не стал отвечать.
— Чем тебя поблагодарить?
— Ничего не надо…
Унтер сказал, можно дать Егору штуку казенного сукна с разбитого судна.
— Надо!.. Надо! — подхватила толпа.
Но Кузнецов ничего не стал брать.
— За людскую-то жизнь!.. — ответил он.
Лодка его отвалила. Он снял шапку и поклонился отъезжающим.
Федор Барабанов утром поехал проведать своих бродяжек на покосе. Не доезжая до горла озера, он увидел дымящийся костер. Какие-то люди растягивали на солнце куски мануфактуры.
— Далеко от деревни? Что за место? — кричали они.
— Мылки! — ответил Федор.
— А-а!.. Я и смотрю, словно Мылки, — отозвались с берега.
Барабанов подъехал. Оказалось, что у входа в озеро разбило купеческий баркас.
