Авдотья старалась не смотреть больше на них. Все эти дни она помнила Андрея, хотела его увидеть, хотя не признавалась даже себе, что из-за этого собиралась к попу. И вот когда, казалось, надежды никакой не стало повидаться, вдруг он сам явился… А смотреть стыдно. «Зачем я о нем думала? На что он мне?» И она работала без устали, не разгибаясь, мотыжила землю, только время от времени жаловалась матери, что жарко.
— Хватит, ребята, помогли, и будет, — сказал Пахом, когда солнце поднялось высоко.
Сукнов остановил коня.
— Вот тут у вас между старой и новой запашкой ладный кусок. Надо бы запахать его. Обе запашки слились бы.
— Работы больно много, — отозвался Пахом. — Пеньки да чаща.
— Ну, это что! — ответил солдат.
Сукнов обратился к товарищам. Видно, работа на пашне была им в охотку. Они откатили крупные валежины и сломы, вырубили кусты и стали сечь корни тяпками. Они работали, перегоняя друг друга, чувствуя на себе взгляды женщин и девушек.
Пахом и обрадовался и расстроился. Как-то вдруг словно не нужен он стал на своем поле. Явилась новая молодая сила и разом все сшибла, и пашня стала чуть ли не в полтора раза больше. Целое богатство явилось вдруг у Пахома. Даже обидно стало мужику, что не сам он это сделал. «Солдаты шутя запахали».
Он сказал об этом Андрею.
— Хлеб-то не одному тебе. Поди, и на интендантство продаешь, — улыбнулся Сукнов.
«Молодые, дай им волю, запашут хоть весь вольный свет», — подумал Пахом.
Бормотовы приготовили угощение, наварили ухи, рыбных пельменей, нажарили осетрины с луком. Гречневые блины, молоко, творог, сметана, калачи с маслом стояли на столе. Тереха принес от Бердышова кувшин американского спирта.
— Мериканский-то как-то шибче китайского, — говорил он. — В китайском сивухи много, аж смердит. А этот чистый.
Солдаты перед обедом искупались и, расчесывая деревянными гребнями мокрые волосы, рассаживались по лавкам. Авдотья, покрасневшая до корней волос, хлопотала у самовара.
— Этот обед с твоим не сравнишь, — говорили солдаты Лешке Терентьеву. — У тебя одна чарка, и та разведенная!
— Мы этого ханшина-то попили, — рассказывал Андрей Сукнов. — У хунхузов отбили.
Начались разговоры о родине, вспомнили, кто откуда, где и как живут люди. После обеда, подвыпившие, сытые не по-казенному, солдаты разбрелись. Одни потянулись домой на озеро. Другие укладывались поспать в землянках и избах поселенцев.
— Надо выспаться, отдохнуть, — говорил Пахом и велел наносить сена и постелить на нем солдатам. — Завтра им на работу, а сегодня пускай отдохнут. Это уж нам праздник не в праздник, а они служивые…
— Спасибо, дядя!
Андрей остался работать на пашне Пахома. Мужик, глядя, как он старается и какое удовольствие ему доставляет работа на пашне, не удивлялся.
— Видно, что труженик! — сказал Пахом и сам пошел подсоблять.
Вдруг жена окликнула Пахома:
— Иди скорей домой!
Пожилой солдат, которого Пахом положил у себя в избе, стал вдруг кричать и ругаться, упал с постели, а потом схватил табуретку и, размахнувшись, так кинул ее об пол, что разбил вдребезги.
Пахом не обиделся: понимал, что и это с кем-то должно случиться. Он любил видеть труженика отдохнувшим и выпившим. Мужик мирно уговаривал буяна, но держал его крепко до тех пор, пока тот не успокоился и не уснул на кровати.
Солнце садилось за бурую завесу. За бледно-лиловой рекой плыли бурые и красные поймы. Ярко-синий хребет виднелся за ними.
Вечером отдохнувшие солдаты собрались на берегу. Около них сбились все жители Додьги.
— Ну, девки, бабы, уж нынче походим по малину! — сказал Лешка.
— Колючая шибко, — ответила ему Таня Кузнецова. — Рубаху-то казенную издерешь…
— Ну, по орехи! — подмигивая ей, продолжал солдат.
— Тверды шибко! — резала та.
— По виноград!
— Кислый! Сахару бы в него!
— Природа уж тут не расейская, — говорил Андрей Сукнов, сидя рядом с Авдотьей на бревне.
— У нас дома березнячок, — с робостью поглядывая на солдата, отвечала Авдотья. — Уж такой хороший! Да поляночки, речки тихие. А тут быстро несется. Бешено местечко.
— Грибов нету вовсе, — заговорила Фекла Силина, обращаясь к Лешке.
— Есть и грузди и всякие, — отвечал тот.
— Да за ими не ступишь. В лесу тигры да медведи.
— Совсем напрасно. Тигру и медведя завсегда можно отразить, — заметил Сукнов.
— Ах, вы только хвалитесь! — игриво отозвалась Фекла и засмеялась, косясь на Лешку.
— Как тигра кинется, они оттуда, как орехи, посыплются! — воскликнула Таня.
— Тигра вас сгребет и поест, — широко улыбнулась Авдотья, — и некому будет церкву строить. Вы ее видали, тигру-то?
— Нет, не приходилось… А вы?
— Я-то видала.
Переселенцы посмеивались над солдатами.
— Пошто же вам тут не нравится? — спросил Сукнов у Авдотьи.
— Нет, тут хорошо, но дома лучше. А вы нешто забыли Расею?
— Как же можно! Расею позабыть никак невозможно. — Тут он живо вспомнил; как следует солдату отзываться о России. — Это все равно, что отца с матерью забыть. Да чем же здесь не Расея? — спохватился он. — И тут жить хорошо можно. Вот я расположил у себя на сердце такую мечту, чтобы службу закончить и вовсе тут поселиться.
