— Тут народ населен по реке, как в одну улицу живет, — заметил дед, — а в Расее сопок таких нет, место ровное, и все сплошь запахано…
Все с удовольствием слушали деда. Простые слова его вызывали в их памяти виды родных плодородных пашен и былой жизни.
— Дороги, что ли, плохие, почто товары-то по деревням не возят, коли их там много? Люди оттуда приходят, лампу видят — удивляются, что лапти ночью можно сплесть.
— Да там, в Расее, на колесах ездят.
— А Тимоша сказывал, что у них летом ездят на санях, — и Бердышов прыснул, спрятав нос в воротник пиджака.
В избе засмеялись.
Дед уважал Бердышова, но вся душа его переворачивалась, когда слышал он суждения этого сибиряка о России, — Иван так и норовил съязвить.
— А ты, барин, был на океане-то? — обратился Иван к Русанову.
— Нет…
— А вот у Ваньки приятели американцы, — сказал Силин.
— Погодите, в самом деле познакомитесь с американцами, узнаете, как другие народы живут, — сказал полковник.
— Что за народ — не знаем, — продолжал Силин. — Расскажи-ка, Иван, хороши ли люди?
— Приедешь, спросишь, что надо, — продадут, — ответил Бердышов. — Какие у меня для них разговоры! Они хорошие товары из Америки привозят… Вот пошел Амур вниз. Ведь тут море близко. Подходит к морю, раздается шире и выходит… Такой лиман называется. Дальше вода соленая. А поперек, прямо среди моря, залег остров Сахалин, куда гоняют кандальников. Остров весь в хребтах, леса такие там, красные и черные, соболей дивно. Стоят горы из каменного угля. Не такой остров, как вон у Тимошки, где он в воду упал, а большой, ну, примерно, как отсюда до Хабаровки.
Васька, Санка, Петрован тянули шеи.
— На Сахалине есть сторона теплая, а есть холодная. На холодной стороне уголь горами и керосин есть…
— Дядя Ваня, а ты бывал на Сахалине? — спросил Васька.
— Мои дядья с Невельским ходили и первыми уголь и керосин нашли, — прихвастнул Бердышов.
— В казаках, что ль, керосин-то? — спросил дед.
— Почему в казаках?.. Нет… Просто из земли течет.
— И никто не берет?
— Там и брать его некому. Ведь это Сахалин! Еще ламп не было, а уж дядя мой там был и сварганил такой светильничек, жижу эту подливал, а потом обогреваться хотел, да у него шалаш загорелся, и с ним были гиляки, убить его за это хотели. А гиляки давно уже знали, что можно эту штуку вместо жира наливать в плошку, но боялись там огонь разводить, говорили, пески загорятся и спалят весь остров, одно огнище, мол, останется, ни лесов, ни зверей, ни их самих… А уж американцы лампы привезли потом. Это первый изобрел мой дядя и гиляки.
Все слушали со вниманием, хотя и догадывались, что Иван прибавляет и пришучивает, но получалось складно. Кажется, Иван решил не ударить лицом в грязь перед Русановым.
— Жижа это сочится, и лужи натекают черные, с жиром, как хороший отвар. Эту жижу, говорят, перегоняют, как ханжу или хлебное вино, и будет чистый керосин. И в избе светло. Мы сидим и удивляемся, как это горит…
«Иван где-то что-то слыхал, вот и брешет, — думал Тимоха, — а мы уши развесили!» Но при барине ничего не сказал: пусть-ка лысый послушает. Впрочем, спору не было, лампу эту привез Бердышов из Николаевска и подарил Кузнецовым на удивление всему Уральскому.
— Я с гольдами топтал там тропки, ходил соболевать, Зверей морских там тьма. Когда идет кета, входит в лиман — звери за ней. Только белые спины видно по всему морю. Белухи прыгают. Они идут за кетой и жрут ее. Вот Егор поймал как-то кетину, на ней раны были. Это от зубов белухи. У нее пасть здоровая и зубы как деревянные гвозди, и не часто, а редко. А мордой, паря, на птицу походит, но голова с лошадиную… А то сивуч вылезет из воды, как черт, с бородой, с усами. На лодке едешь, он глядит. Потом опять под воду залезет. Кто не знат, так страх!
— Водяной, поди!
— Для расейских там везде водяные. Говорят, что в других морях столько нет зверя. Я нагляделся. Мы сивучей били на берегах. У них ласты на ногах. Они вылезут на берег и лежат, греются на солнышке.
— А мясо у них едят?
— Проголодаешься, так съешь.
Слушатели насмешками перебивали рассказ Ивана, но он не терял духа.
— А что, в Николаевске бойкая торговля? — спросил Федор.
— А ты съезди туда сам. Ты же теперь купец…
Все засмеялись.
— Вот это уел!.. — молвил Тимоха. — Эх! Купец…
Федор и сам смеялся. Летом он купил на барже сарпинки и разной мелочи и теперь торговал понемногу с гольдами.
— В Николаевске — порт. Там и китобои приходят и большие морские пароходы, высокие ростом, с колокольню будет, как выгрузится и подымется из воды. Приходят и из Америки и из разных стран. Везут товар, от нас увозят пушнину, деньги выгребают. Муку везут, сукно, оружие… Я в Николаевск в первый раз приехал, и мне объяснили, что земля круглая, как башка… А я думал, что на китах стоит… А кабы на китах, давно бы провалилась. Китобои подсекли бы. Сшибли бы зверей, и тогда бы до свиданья!
Полковник, отложив книгу, давно слушал Бердышова. Не ожидал он встретить в бедной переселенческой избе такого землепроходца.
— А где же теплый-то край, дядя Ваня? — спросил Васька с кровати.
— А ты не спишь?
