— Вот и проникают за нами люди с капиталом! — заметил Барабанов. Он поскреб в затылке, сожалея, что дернул его черт за дрова запросить с капитана на водку прежде времени, когда обязался без всякой приплаты по контракту поставлять. — Экая собака! — со злом молвил он про капитана.
Забурлило колесо парохода. Из двух труб повалил дым, раздались удары колокола, и «Казакевич» стал отходить, гулко хлопая по воде широкими лопастями и выгоняя из-под кормы ярко-синие пенистые волны.
— Вот весело, брат ты мой, калинка! — молвил дедушка Кондрат. — У нас в Расее и пароходов нет таких!
— А старосту мы им опять не назначили, — вспомнил исправник, когда в окне каюты с отошедшего парохода стала видна релка с избами, пашнями и тайгой. — Живут как отшельники!
— Да-а… — как бы спохватился Барсуков. — Ну, ничего! Они приписаны к Тамбовской волости, а там есть старшина… Их так и прозвали — «Медвежье поселье». Пароходы здесь почти не пристают, мы редко бываем… Но теперь священник будет.
Петр Кузьмич не забыл назначить старосту — он кривил душой. Барсуков был человеком либеральных убеждений, которые скрывал от Оломова, как от полицейского, и поэтому как бы чувствовал свою зависимость от исправника, хотя был выше его по должности и по чину.
Барсукова интересовало, как будут жить мужики, если дать им полную свободу. Они порвали с прошлым, покинули свою общину и ушли на Амур. Он замечал, что в крестьянах пробуждается тут сознательное желание нести тяготы и обязанности.
Разовьются ли они, поймут ли условия современной жизни, составят ли сильное общество, или уже все вытравлено из них татарщиной и крепостным правом?
Вечером мужики собрались на завалине у Ивановой избы. Сверху по реке шел баркас. Хозяин его — купец, видимо не зная, где на ночь глядя в островах и туманах искать деревню, держал курс в протоку.
— Оттуда сейчас, куда ни глянь, — синё!
— В тени мы!..
— Ну, ты теперь видал, Тимошка, — попыхивая трубкой, спросил Бердышов, — какие бывают амурские господа?
Он держал трубку в кулаке, и, когда затягивался, огонь просвечивал сквозь пальцы, которые краснели, как угли.
— Одинаково, хрен редьки не слаще! — отвечал Силин. — Только эти будут попузастей да поносастей.
— Уж рыщут люди, высматривают, где что есть, — молвил Федор Барабанов.
— Это он так просто поговорить вышел, поглядеть, что за новая деревня, — как бы оправдывая грека, примирительно сказал Иван.
— Зачем ему?
— А уж он теперь знает, что есть такая-то пристань, живет столько-то мужиков, что за люди и какая местность, — усмехнулся Иван. — Ему все годится, все пойдет в дело!.. А золото ему найдут без нас. У него разведка своя — много людей нанято!
— Про питейное поминал, — молвил дед Кондрат, сидевший особняком на краю завалины.
— Когда еще никого не было на Амуре, он с мошной сюда пришел. Их таких несколько сюда выпустили. Наняли они рабочих и загнали их на болото золото искать. Сразу дело развернули!
— Вот я и говорю, — перебил Тереха, осклабясь и тыча пальцем в грудь Бердышова. — Мы-то не умеем… А тут, может, самим бы заняться.
— Капитала да сноровки нету! — подхватил Федор.
Темнело. Река тонула в сырой мгле. Дельдика пробежала с охапкой наломанного орешника.
— Идемте в избу, — пригласила Анга. — Сейчас печку затопим, чаю наварим.
Мужики любили посидеть у Ивана. В его покосившемся зимовье пивали они не раз чай и водку.
Всем хотелось к Ивану, но именно поэтому никто виду не подал и не шевельнулся.
Не отозвавшись на приглашение, продолжали разговор.
— Верно, у этого грека и капитал и уменье, — серьезно сказал Федор. — А у мужиков сила есть, руки, а как подступиться — не знают. А здесь земля новая. Может, в ней такие богатства лежат, что ахнешь! А грек-то уж богат! А мы еще не собрались…
— Вот и задача народу — пусть выбьется, — сказал Егор. — На то, говорят, и щука в море…
— А ты, Федя, все про мужиков беспокоишься, — усмехнулся Силин. — Поди, сам хочешь на них, как на почтовых…
— Не худо бы тебя в пристяжные, — засмеялся Иван. — В кореню не потянешь.
— Где его искать, это золото, мы и не знаем! — подхватил Тереха.
— Да нам и ни к чему, — строго сказал Пахом.
— Кто бы и захотел это золото открыть, а старый-то капитал не даст подняться, забьет… Мужик расейский более робкий, ему в голову вбито, чтобы не браться за новое дело: мол, кроме земельки, ничего не умеешь, не способен ни к чему, — рассуждал Федор.
— Вот и беда, — подтвердил Тереха.
— Мужик поглядит на старый-то капитал, как он в новой земле угнездился. «Ну-ну, — скажет, — и верно, мол, я — темный, природа моя такая, ни к чему не годный, кроме как работать на других…»
— Какие рассуждения! — тихо сказал дед, злобясь на Федора.
— Но уж тут-то не такие мужики! — воскликнул Силин.
— Сибирский тракт обучил уму-разуму! — согласился Егор.
— Есть закон, — оказал Иван, — если кто нашел золото и хочет мыть, должен внести большие залоги. Полиция следит, чтобы зря не мыли, не хищничали… Ну, а все моют — кто тут углядит? Сбивай, Федор, капитал, ищи речку и заводи свой прииск. Разве нельзя нажиться на Амуре? Что уж тут жаловаться!
