— Да это клад, а не девка, — подхватила Арина. — Семьдесят-то верст шестом лодку толкала!
— А как поет!..
— Мы вчера заслушались, как она «Не белы-то снеги» вытягивала, — подтвердила Авдотья. — Вот уж выголашивает!
— Истинно, что клад.
Аксинья — женщина мягкая, слабая, впечатлительная. У нее бледно-серые глаза, русые волосы и широкое бледное лицо с прямым длинным носом. Она была глубоко тронута, что такая красавица, оказывается, полюбила ее сына. За одно это девушка была ей по душе.
— А я-то гляжу, парень стал охорашиваться. Никогда с ним этого не бывало.
— Верно, верно, — подтверждала Агафья. — Обходительный стал.
— Видишь, девка-то молодец какая!
Пока бабы судили и рядили, виновница их разговора спала глубоким утренним сном, раскинувшись на Таниной постели за пологом. Таня прибежала по холодку и растолкала ее.
— Вставай… Иней на дворе. Тихо.
Дуняша потянулась из-за полога к солнышку, щурясь и улыбаясь сладко, по-утреннему, во все свое румяное лицо.
— Ну-ка, девки, живо! А то сейчас бичом, — молвил дедушка Кондрат.
Бабка Дарья завела блины. Дуня стала разбирать свои узлы.
— Тут у меня и гостинцы есть, — она раздала ребятишкам конфетки и пряники. — Сама на баркасе брала… Мы малину сушим да сдаем на баркас.
— Платье-то какое наденешь?
— Нынче уж другое. Вчерашнее-то в узел. Вот у меня синенькое есть. У меня на неделю платьев набрано. Из материнских перешила да два ситцевых.
— Сейчас нагладимся! — молвила молодая хозяйка.
Бабы разошлись.
Аксинья напекла блинов. Илья сидел за столом, а мать с любопытством приглядывалась к нему. Она была по-женски удивлена успехами своего сына.
— Нравится тебе Дуняша? — ласково спросила она.
Парень не ответил, наскоро закончив завтрак, выскочил из-за стола.
Бормотова желала, чтобы Илья женился на красавице.
— Мы всю жизнь мыкались в нужде, а нынче в люди вышли. Гляди, ладно живем, — говорила она мужу. — Сами некрасивые уродились, так пусть хоть невестка красавица будет.
— Верно, надо нам Ильюху женить, — соглашался Пахом. — Хватит ему травить зайцев. Если девка хорошая, ждать нечего. Спирьку-то я знаю, он смирный мужик.
— Да отдадут ли за нас? — молвил Тереха.
— Татьяна-то сказывает, и Спирька в Илье души не чает. Ему бы, дескать, только охотник был хороший.
Авдотье тоже хотелось, чтобы Дуня пришла в дом.
«Я бы с нее все наряды по-новому, по-городскому перешила».
Тереха хотел что-то молвить несогласное со всеми: что, мол, от красивых невесток в семьях бывают несчастья, но Пахом велел ему молчать. Из всех людей меньше всего желал он слушать своего брата.
После полудня в Уральское приехал поп. Он собрал хозяек.
— Великое торжество наступает, — говорил он, сидя у Кузнецовых под образами, и, засучив широкий рукав рясы, размахивал своей громадной рыжеволосой рукой. — Сегодня с пароходом прибывают к нам городские гости. Храм божий откроется, освятится. Зазвенит колокол в безлюдных, неведомых ранее пустынях.
Поп сказал, что после освящения храма будет трапеза. Он велел хозяйкам напечь к воскресенью мясных и ягодных пирогов и нажарить дичи.
— Хорошо бы уток жирных и рыбы — осетрины. Вот отроковица-то хорошо готовит, я знаю ее, — кивнул поп на Дуняшу. — Она да Татьяна еще девчонками были, бывало, пекли вкусные пироги. Пусть поможет. А вы, мужи и отроки, берите ружья и езжайте на охоту.
От такой похвалы при всех бабах Дуня смутилась.
— Зарделась, как маков цвет, — кивая на нее, подтолкнула Наталья Арину, та Агафью, а та Бормотиху.
Аксинья улыбнулась и согласно кивнула головой. Она все время украдкой наблюдала девушку. Здоровое красивое лицо ее, скромность, опрятное платье, широкая в кости рука — во всем была сила, пригожесть. «Хороша!» — думала она.
После отъезда священника Пахом позвал Спиридона к себе.
— Где мы попу возьмем рыбы да дичи? — сетовал он.
— Парень-то у нас нынче трех медведей убил, — рассказывала Аксинья. — Первого-то где ты убил? Как ты сказывал, речка-то?
— На Додьге, — недовольно отвечал Илья. «Рядом живем, а мать до сих пор не знает названия речки».
— Вот, вот, на Додьге!
— Погоди, об этом я скажу, — строго перебил жену Пахом.
Илья потупился. «Зачем выхваливают? — думал он. — Больно нужно хвалиться!» Он полагал, что все и так должны знать и видеть, охотник он или нет.
Спиридон радовался, но не подавал виду. Он чувствовал, к чему клонится разговор. Дуня прожужжала ему уши, какой Илья охотник. Такого зятя ему и самому хотелось.
После обеда Дуня и Авдотья вышли погулять. Илья поехал на охоту. Девушки, скучая, посидели на бревнах. Вышла Таня. Спели несколько песен и разошлись по домам.
На другой день явился Илья, мокрый, в изорванной одежде, с ножом за поясом и с ружьем за плечами. В корме и на носу его лодки лежали груды битых гусей и уток.
— Где охотился?
— На косе!
— Че, Ильюшка, отличился?
— На церкву набил, — гордо сказал парень собравшимся мужикам.
— Еще больше можно настрелять, — вяло молвил Тимошка. — Сейчас как раз перелет.
Женщины стали выбирать дичь из лодки. Под птицей оказались осетры и тучный калужонок.
— Ну, бабы, надо жарить гусей к празднику, — сказал дед Кондрат.
Добычу разделили между семьями.
