Владимир Ильич устал – это было видно по покрасневшему лицу, капелькам пота на обширной лысине. Сталин, молчавший всё время, кашлянул и, когда гости непроизвольно взглянули на него, кивком головы указал на выход. Чжан Цюбай встал, вынул из внутреннего кармана пиджака длинный свёрток, освободил от упаковки и распустил рулончик шёлковой ткани. Это оказался вышитый цветными нитками портрет Сунь Ятсена.
– Дорогой товарищ Владимир Ленин, – явно волнуясь, сказал Чжан, – позвольте передать вам горячий привет нашего вождя, великого революционера Сунь Ятсена, пожелание тысячи лет счастливой жизни и неиссякаемого здоровья и вручить этот портрет как знак великого уважения и почитания.
Ленин принял дар, встав и благодарно наклонив лобастую голову.
– Передайте товарищу Сунь Ятсену, революционному демократу, образцу благородства и героизма, наш коммунистический привет, пожелание крепкого здоровья и дальнейших побед на пути к социалистической революции.
Коммунисты переглянулись с кислым видом: они не догадались приготовить подарок. Цзинь открыла свою сумку и вынула оклеенную красным шёлком коробку, в которой лежал небольшой бюст Ленина из золотистого нефрита. Она заказала его в Харбине у мастера резьбы по камню, питая надежду лично вручить подарок. И вот надежда сбылась.
– Дорогой вождь Владимир Ильич, – сказала Цзинь неожиданно звонким голосом, – примите, пожалуйста, от всех коммунистов Китая этот скромный дар. Пусть он напоминает вам о тех, кто на другом конце Земли пошёл по пути, указанному вами.
Она вынула бюст, поставила на крышку коробки и с поклоном подала Ленину. Коммунисты, а за ними и гоминьдановец, зааплодировали.
– Благодарю, Дээ Цзиннь, – сказал вождь, с улыбкой принимая подарок. – Я буду помнить
Последнее слово он произнёс с таким значением, что Цзинь покраснела.
Ивана Саяпина «взяли» декабрьским вечером во время традиционной пятничной прогулки возле дома, где жила Цзинь. Эти прогулки начались с той поры, когда он увидел в окне третьего этажа силуэт женщины, остро напомнившей ему Цзинь. Неделями Иван был занят допоздна – идея Толкачёва создать охранное агентство оказалась весьма плодотворной: от заказов не было отбоя – и только по пятницам мог позволить себе пройтись несколько раз напротив притягательных окон. Зимой это случалось после семи часов, летом – после десяти, каждый раз в сумерках: он не хотел никому «мозолить глаза». Со временем такие прогулки стали для него необходимостью, чем-то вроде кокаина, которым увлекались многие знакомые офицеры. Ему хотелось думать, что там, на третьем этаже, действительно живёт Цзинь, он мечтал о встрече с ней, но в то же время боялся так, что становилось стыдно: казак, боевой офицер, побывавший на трёх войнах, дважды чуть ли не смертельно раненый, но никогда не прятавшийся от опасности, а ведёт себя, как желторотый юнец, впервые влюбившийся в красавицу-незнакомку. Казалось бы, чего проще – подняться на третий этаж, позвонить и увидеть, кто откроет дверь. Если не Цзинь, всегда можно сказать, что ошибся квартирой. А если она, что тогда?! От одной мысли об этом его прошибал холодный пот. Однажды Иван, выходя от Толкачёва, у которого бывал всего-то пару раз, спросил у консьержа, кто живёт на третьем этаже. Тот, стоя по стойке смирно, ответил коротко:
– Госпожа Дэ, ваше благородие.
– Дэ? – удивлённо переспросил Саяпин. – Всего одна буква «Д»?!
– Никак нет, две буквы: Дэ-э.
– Понял. А что ещё можешь сказать?
– Ничего. Не имею права.
– Даже так? – Иван подал бумажку в пять иен.
Консьерж взятку не принял:
– Не могу, ваше благородие. Служба!
Иван посмотрел в голубые выцветшие глаза старика, явно бывшего казака (хотя… разве казаки бывают бывшими?), и убрал деньги.
– Служба есть служба! Ты прав, старина.
Каждый раз, вернувшись с прогулки, он прятал глаза от Насти и начинал усиленно тетешкать пятилетнюю Оленьку или заводить «мужской разговор» с Кузей, когда тот навещал родителей. Сын окончил епархиальное училище и был рукоположен в одну из двадцати православных церквей Харбина – в новопостроенный Храм Покрова Пресвятой Богородицы. Он не уставал молить Господа о ниспослании наказания большевикам за их злодеяния, и «мужской разговор» с отцом всегда у него так или иначе вертелся вокруг бойни в Благовещенске после разгрома земской власти Алексеевского-Гамова.
Кстати, отошёл ли Гамов действительно от активной борьбы с большевиками и вернулся к учительству, преподавая в одной из русских школ историю и математику, Иван не знал. Да, честно говоря, и не интересовался. Он ни разу не видел его, но, оставаясь членом «Союза Амурского казачьего войска в Маньчжурии» и бывая на собраниях, нередко слышал порицания бывшего атамана от его сотоварищей: мол, бросил, струсил, перекинулся и тому подобное. Иван никогда не спорил с этими досужими суждениями, хотя знал тёзку с детства и мог бы поведать, каким упорным Ванька Гамов бывал в драках, никакая кровь не останавливала его. Он не мог вычеркнуть его из своей жизни, но надеялся, что их пути уже не пересекутся.
Оказалось, надеялся напрасно.
