С этого момента два линейных солдата стали самыми желанными гостями в стойбище. Их потчевали в жилище старика, которого они спасли от расправы. Туда собрались, наверно, все взрослые жители стойбища. Узнав, куда держат путь солдаты, охотники пообещали доставить их до устья реки, по которой, как они говорили, можно добраться до горного перевала, а уж потом спуститься и к морю.
Отоспавшись в тепле, Сидоров и Леший утром отправились в путь уже на нартах. Дали им две самые выносливые упряжки собак, а сопровождать их поехали лучшие охотники.
Вот и катятся нарты по замерзшей Уссури. Радуются солдаты.
— Не спишь, Кузьма! — окликает товарища Михайло.
— Уснешь тут!
— То-то, не спи, а то свалишься!
А через некоторое время неугомонный Леший опять кричит:
— Как там без нас в Хабаровке?
— Живут… — односложно отвечает Кузьма.
— И я думаю: живут.
В Хабаровке, о которой вспоминали путники, давно наладилась размеренная жизнь, будто и не весной высадились здесь линейцы, а живут уже не один год. Как и положено на зимних квартирах, здесь не только работали, а занимались строем, от которого отвыкли солдаты. Маршировали на плацу, а Ряба-Кобыла требовал:
— Подай ногу! Левой! Левой!
Кололи штыками сплетенные из хвороста чучела, стреляли по мишеням.
Шел конец декабря. Не было вестей от Лешего и Сидорова, давно не проезжали курьеры из Иркутска и Николаевска. И что там, как в России, хоть бы какой слух дошел…
Вечерами офицеры собирались в доме батальонного командира. Просторная комната, окнами с одной стороны на плац, с другой — на лес, заменяла им и клуб, и гостиную. Когда за окнами монотонно подвывал ветер или мела пурга, Афимье Константиновне приходилось проявлять немалую изобретательность, чтобы развлечь офицеров. Она встречала их у дверей и объявляла:
— Сегодня, господа, «сутолка» отменяется. Карты я убрала. Сегодня мы будем читать рассказ «Севастополь в декабре месяце».
— Бр-р, опять про зиму… — шутливо ежился Козловский.
— Чье сочинение? — спрашивал адъютант батальона.
— Право, не могу сказать…
Афимья Константиновна доставала привезенную из Иркутска книжку журнала «Современник», всего трехлетней давности, и, значит, по амурским понятиям, совсем свежую, листала ее и говорила:
— Подписано: «Л. Н. Т.». По-видимому, кто-то из офицеров, участников обороны Севастополя.
— О Севастополе! Давайте, — оживлялся Козловский.
— Вот вы и будете читать, — передавала поручику журнал хозяйка.
А когда после чтения и чая офицеры вставали из-за стола, Афимья Константиновна говорила:
— В следующий раз каждый расскажет какую-нибудь историю из своей жизни.
— А что если я не переживал никаких историй? — спрашивал Козловский.
— Не скромничайте, поручик, что-нибудь да припомните.
Приглашали на вечера солдат-песенников и, послушав их, расходясь, жалели, что в Хабаровке, кроме сигнальной трубы да барабанов, нет никаких музыкальных инструментов.
— Летом приплавим пианино из Иркутска, — обещала хозяйка. — А пока, что поделаешь.
— Эх, далеко Прещепенко, — вздыхал Козловский, — с ним можно было бы устраивать отличные музыкальные вечера.
— Знаю, знаю, зачем он вам нужен, — смеялся Дьяченко. — Поспорить захотелось.
— В том числе, — улыбался Козловский.
Под самый Новый год примчался в Хабаровку на казачьих лошадях курьер из Благовещенска штабс-капитан 14-го линейного батальона. Он привез приказы и, разумеется, новости, разговоров о которых хватило потом не на один вечер.
— Вы, конечно, еще не знаете, господа, да где вам знать в такой глуши, — говорил курьер, греясь второй кружкой чая. — За успешное заключение Айгуньского трактата наш генерал-губернатор Николай Николаевич Муравьев возведен государем в графское Российской империи достоинство с присоединением к его фамилии названия Амурский! Так что теперь Николай Николаевич — граф Муравьев-Амурский!
— Награждены орденами и пожизненными пенсионами Корсаков, Казакевич, Невельской, Буссе, — со скрытой завистью продолжал курьер, — и многие, многие другие. Со мной приказы, касающиеся вашего батальона и лично вас, капитан.
Яков Васильевич вскрывал пакеты.
Приказом от 24 декабря Сибирские линейные батальоны переименовывались в Восточносибирские с присвоением им новых номеров. 13-й линейный батальон становился 3-м Восточносибирским, соседний с ним 14-й, расположенный в Благовещенске, стал 2-м, 15-й — 4-м, а 16-й стал первым.
Между тем штабс-капитан спросил:
— Как вы думаете, господа, сколько новых селений возникло за это лето на Амуре и Уссури?
— Да уж не меньше, чем в прошлом году… станиц пятнадцать.
— Тридцать одно! — воскликнул курьер. — Тридцать одно! Это позволило 8 декабря образовать Амурскую область с центром у нас, в Благовещенске. Неужели не слышали?.. Ну и Пошехония у вас! Сейчас ждем в Благовещенск своего военного губернатора генерал-майора Буссе. Кстати, вы помните бесславный поход 1856 года? Ну, кто не помнит, так слышал. В связи с этим походом и назначением Буссе в Иркутске ходят по рукам стихи. Только это строго между нами, господа, и прошу не записывать. Даже не знаю, — замялся он, — читать ли?
