Я покачал головой, показывая, что это дурная идея.
— Ну тут и вопрос важный, — не согласился со мной Енукидзе, — по такому можно и отвлечь на пару минут.
— И все же не обязательно, — продолжил я гнуть свою линию. — Если Иосиф Виссарионович будет вынужден по любому вопросу сам отмашку давать, то может что-то важное пропустить. А это уже саботажем попахивает.
Невольно поморщившись от моих последних слов, Авель Сафронович продолжил изучать мою работу и уточнять непонятные для него моменты. Через час, вникнув в главные изменения, он еще и созвонился с Калининым, после чего мы вместе отправились к Михаилу Ивановичу.
Вот у кого никакой настороженности не возникло. Как и вопросов.
— Ты что же это, Авель, сам решение за весь президиум решил принять? — спросил Калинин у Енукидзе.
— Да как можно, Михаил Иванович? — возмутился вопросу мужчина.
— Тогда нечего и думать. Работа есть? Есть. Ты ее видел? Смысл ее выносить на рассмотрение президиума есть?
— Да.
— И товарищ Огнев к тому же уже работал над этой темой. И поправки в эти законы нужны. Вот пускай он и приносит их на рассмотрение президиума, и там представит, а после уже коллективно и решим — принять их или нет.
Только это окончательно успокоило Енукидзе, а в меня вселило надежду, что этот мой проект все же будет одобрен. А главное — без прямого участия Сталина!
На такой оптимистичной ноте я и покинул Авеля Сафроновича. Тот пообещал позвонить и сказать, когда мне необходимо будет приехать для представления и защиты своей работы.
После разговора с Енукидзе в институт я решил не ехать — делать мне там сейчас нечего. Поэтому отправился на стройку. Надо же посмотреть, что успели остальные парни и девушки из нашего кооператива, пока меня не было.
Первый этаж уже был возведен, и большинство наших кооператоров успело приноровиться к укладке кирпичей. И теперь сдерживало темп строительства только дневная занятость большинства людей, да готовность материала. Но к середине следующего месяца стены по идее мы закончим возводить. Там останется с крышей разобраться, да потом уже начать прокладывать внутренние коммуникации — трубы, да электрику.
Вернувшись домой, я обрадовал этой новостью Люду и родителей.
— Если все удачно сложится, — улыбаясь, сказал я, — следующий новый год уже в новом доме можно будет встретить.
Мама на это только слегка грустно улыбнулась, но отказываться или возражать не стала. Отец одобрительно покивал, а Настя непосредственно спросила — может ли она тогда занять мою комнату, когда мы съедем. Тут уж даже мама рассмеялась.
— Тебе палец в рот не клади, по локоть откусишь, — отсмеявшись, заметил батя.
На этом обсуждение скорых перемен закончилось. Я хотел отдохнуть и выспаться. Мне еще завтра перед политбюро выступать. Кто же знал, что разговор там пойдет не только про мой доклад?
Конец июня — начало июля 1932 года
Пока иду в Кремль, напряжение уходит, уступая место уверенному оптимизму. Мой доклад о развитии транспортной инфраструктуры аккуратно сложен в папке, и мысли о нем подбадривают. Хотя и есть некая опаска, как бы не повторилась ситуация, как с дипломом. Там я тоже был уверен, однако нашлись недоброжелатели. Но все же отметаю плохие мысли в сторону. Я знаю, что моя работа важна и уверен, что смогу убедить членов политбюро в необходимости предложенных мер. Единственное что меня смущает, так это то, что на повестке стоит не только моя работа. Доклад Анны также вызывает интерес у товарища Сталина. Но ладно, посмотрим, как дело повернется.
В Кремле, как всегда, царит особая атмосфера сосредоточенной деловитости и в то же время неторопливости от осознания собственной важности и власти. Где будет проходит заседание я лишь догадываюсь, поэтому снова иду к Агапенко. Вот уж кто точно в курсе о месте его проведения.
Сергей Леонидович поприветствовал меня с легкой улыбкой и проводил к уже знакомой двери. Понятно, видимо теперь всегда здесь буду выступать. Можно в следующий раз и не беспокоить человека.
Входя в зал заседаний, на меня накатывает прилив адреналина. Так часто случается, когда предстоит ответственное дело и не только у меня. Чтобы собраться, я стараюсь оценить настроение окружающих. Товарищ Андреев выглядит воодушевленным, словно ждет чего-то великого. Надеюсь, не разочарую его. Калинин, с выражением интереса на лице, рассматривает бумаги. Каганович и Орджоникидзе настроены дружелюбно, что создает позитивный фон. Но я остро ощущаю холодок взгляда Ворошилова, который смотрит на меня с открытой недоброжелательностью — словно я враг народа. Товарищ Сталин, сидя между ними, наблюдает за ситуацией со своеобразным спокойствием.
Понятно. От Ворошилова после предыдущего собрания иного ждать и не следовало. Ну и ладно. Главное, что остальные вроде настроены благожелательно. Выдохнув, я готов начать свой доклад, но только открываю рот, как именно Ворошилов прерывает меня.
— Товарищи, ко мне поступила информация, что гражданин Огнев работает против интересов нашей страны, — произносит он.
