– Алекс, мои работы произвели здесь настоящий фурор. Если «Билли Орлинз» пойдет хорошо, японцы обязательно захотят еще. Можно будет приехать весной, когда цветет сакура. Ты будешь в восторге. Здесь просто очаровательные сады – такие же, как у нас, но только гораздо больше. И я видела карпов длиной почти пять футов. Квадратные арбузы, суши-бары такие, ты даже не поверишь. Это просто невероятно, дорогой.
– Я уж чувствую.
– Алекс, что стряслось? Не молчи!
– Я говорю.
– Ну же, мне было так одиноко – я сидела в стерильно чистом номере в гостинице, пила чай и смотрела американский телевизионный сериал с японскими субтитрами. И я подумала, что разговор с тобой поможет мне снова почувствовать себя живой. Но мне стало только еще более грустно.
– Извини, малыш. Я тебя люблю и очень тобой горжусь. Я стараюсь изо всех сил быть великодушным и задвинуть в сторону свои эгоистичные мысли. Но, как выясняется, я самый обыкновенный себялюбивый женофоб, напуганный твоими успехами и встревоженный тем, что теперь все будет по-другому.
– Алекс, на самом деле ничто никогда не изменится. Самое драгоценное в моей жизни – это мы. Разве ты сам не сказал мне как-то, что все то, чем мы занимаемся – карьера, достижения, – это лишь мелочи, сглаживающие края? И главное – это наша взаимная близость, которую мы будем крепить всю нашу жизнь? Я тебе тогда поверила. Искренне поверила.
У нее дрогнул голос. Мне страстно захотелось заключить ее в объятия.
– Что ты там говорила про квадратные арбузы? – спросил я.
Мы дружно рассмеялись, и следующие пять минут стали сущим блаженством международной телефонной связи.
Робин пришлось поездить по стране, но теперь она обосновалась в Токио и останется там до возвращения в Штаты. Я записал адрес ее гостиницы и в каком номере она остановилась. На обратном пути Робин собиралась задержаться на день на Гавайях и уже оттуда лететь в Лос-Анджелес. Я в шутку предложил встретить ее в Гонолулу и провести вместе неделю на острове Кауай, но затем мы всерьез обдумали такую возможность. Робин обещала перезвонить, как только окончательно определится с датой отъезда.
– Знаешь, что придает мне силы? – хихикнула она. – Воспоминания о той свадьбе, на которой мы были прошлым летом в Санта-Барбаре.
– Гостиница «Билтмор», номер триста пятьдесят один?
– Я сейчас завожусь при одной только мысли об этом.
– Прекрати, или у меня весь день будет болеть промежность.
– Очень хорошо. Я тебя не разочарую.
– Поверь, я уже сгораю от нетерпения!
Мы попрощались, и голос Робин пропал.
Я не рассказал ей о том, что замешан в дело Своупов. У нас никогда не было тайн друг от друга, и я не мог избавиться от ощущения, что, умолчав об этом, я совершил предательство. И все же, заверил себя я, я поступил правильно, поскольку это жуткое известие только возложило бы на Робин бремя ненужной тревоги.
Пытаясь загладить чувство вины, я долго говорил по телефону с флористом, договариваясь о том, чтобы отправить на противоположный конец земного шара дюжину кораллово-красных роз.
Голос, прозвучавший в трубке, был женский, взволнованный и смутно знакомый.
– Доктор Делавэр, мне нужна ваша помощь!
Я напряг память. Пациентка, лечившаяся у меня несколько лет назад, которая взывает ко мне, терзаемая муками нового кризиса? Если так, то обстоятельство, что я ее не узнал, только усилит беспокойство. Надо будет притворяться до тех пор, пока я не вспомню, кто это.
– Чем могу вам помочь? – осторожно спросил я.
– Рауль. У него страшные неприятности.
Есть! Хелен Холройд. Подогретый эмоциями, ее голос звучал по-другому.
– Какие неприятности, Хелен?
– Он в тюрьме, в Ла-Висте!
– Что?
– Я только что разговаривала с ним – ему разрешили один звонок. Голос у него был просто ужасный! Одному богу известно, что с ним сделали! Гений, запертый в камере, словно обыкновенный преступник! О господи, пожалуйста, помогите!
Она была на грани срыва, что нисколько меня не удивило. Ледяные люди нередко замораживают себя, чтобы сдерживать вулканический поток противоречивых бурлящих чувств. Если хотите, впадают в эмоциональную спячку. Но стоит разбить лед – и то, что спрятано внутри, выплеснется наружу потоком раскаленной лавы.
Хелен всхлипнула, ее дыхание участилось.
– Успокойтесь, – сказал я. – Мы во всем разберемся. Но сначала скажите, как все произошло.
Ей потребовалась пара минут, чтобы взять себя в руки:
– Вчера вечером в лабораторию нагрянула полиция. Раулю сообщили, что родители его пациента убиты. Я при этом присутствовала, работала в противоположном углу лаборатории. Похоже, это известие не произвело на Рауля особого впечатления. Он сидел за компьютером, вводил данные и не оторвался от работы, пока полицейские были там. Просто продолжал стучать по клавишам. Я поняла, что-то не так. Такая безучастность совсем не в его духе. Он должен был бы очень огорчиться. После ухода полиции я попыталась поговорить с ним, но он только цыкнул на меня. И потом ушел, просто вышел из клиники, не сказав никому, куда направляется.
– И он поехал в Ла-Висту.
