Селезнёва уже успокоилась, и говорили они совсем о другом. О том, что подавляющее большинство репатриантов панически боятся интернатов и детских садов и всячески избегают отдавать туда детей.
— Представляешь, — Селезнёва быстро нашла нужную тетрадь и раскрыла, — вот смотри, семейных много, а ни одной заявки на детский сад, даже не спрашивают. А про ясли и разговора нет. Будут выкручиваться по-всякому, но чтоб дети были дома. Это только у нас так?
— Нет, повсеместно. И вполне объяснимо, — кивнул Бурлаков. — Ты про имперскую программу интеграции слышала?
— Ещё бы! Многие своих так и не нашли, особенно маленьких, отбирали ж чуть ли не грудных. Слышала, что от новорождённых и до двенадцати лет. Кто, — она передёрнула плечами, как от озноба, — подходил по антропометрическим параметрам. А то и поголовно. В спецприюты и… чуть ли не на органы, говорили.
— Вот тебе и ответ. Социальный опыт — великая вещь. Даже не личный опыт, а, я бы сказал, наслышанность. Это ещё сильнее. Слухам верят гораздо больше, чем официальной информации.
— И что делать?
— Работать, — пожал плечами Бурлаков. — Строим Культурные Центры, там будут кружки, дошкольные и внешкольные занятия, школы для взрослых. Нашлись и там, — Бурлаков движением головы показал на потолок, — вменяемые люди, программу мы пробили, будем курировать.
— Ну да, на это уже никаких наших денег не хватит, — согласилась Селезнёва. — А вот скажи ещё что…
Она не закончила фразы. Потому что по коридору прозвучали чьи-то быстрые шаги, распахнулась дверь, и Золотарёв возвестил с порога по-английски:
— Вот он, тёпленький! Сейчас прямо здесь и выпотрошим!
Эркин ощутил толчок в спину, перешагнул порог, привычным бездумно-ловким движением сдёрнул с головы шапку и снова заложил руки за спину, замер в рабской стойке.
Побледневшая до творожного цвета Селезнёва схватилась обеими руками за горло, резким рывком встал на ноги, заслоняя её собой, Бурлаков.
— В чём дело, Николай Алексеевич? — спросил он по-русски.
— Вот он, Мороз, — так же перешёл на русский Золотарёв, — собственной персоной! — торжество его было столь велико, что он ничего уже не замечал. — Добегался!
— Вы отдаёте себе отчёт в своих действиях? — очень спокойно спросил Бурлаков.
Ответить Золотарёв не успел.
Топот множества ног, дверь едва не слетает с петель от удара, и в комнате мгновенно становится тесно от ворвавшихся людей в чёрной робе грузчиков. Эркина сразу зажало в кольцо, и Медведев, вставший стеной между ним и Золотарёвым, потребовал:
— Предъявите ордер, — и не дожидаясь ответа: — Нет ордера? Тогда и парня нет.
— Так дело не пойдёт, — насмешливо начал Золотарёв.
— Именно так и пойдёт, — отрезал Медведев. — Мороз, он тебе чего предъявил?
Эркин молча мотнул головой.
— Так на хрена ты с ним пошёл? — возмутился Геныч.
— Это что ж? — Саныч посмотрел на Селезнёву. — Обещала защиту нам, а получается…
— Подождите, — Селезнёва шумно дышала, как после бега. — Что это значит?
— Вот то и значит, — Лютыч воинственно выставил бороду. — Закон — он для всех закон.
— Та-ак, — Золотарёв зло сощурил глаза.
— Ты, майор, — ухмыльнулся Колька, — на чужом корабле не командуй. У нас свои… командиры есть.
Стоявший в дверях немолодой полковник, с явным даже не интересом, а удовольствием разглядывая покрасневшего от злости Золотарёва, молча кивнул, соглашаясь с Колькой, встретился глазами с Бурлаковым и кивнул уже ему. Бурлаков чуть заметно шевельнул веками, показывая, что увидел и понял. Очутившись в живом кольце, Эркин рискнул поднять голову. Бледная Селезнёва, погонник, а это кто? Да это ж от Комитета председатель. Ну, уже легче. Комитет ему тоже защиту всегда обещал. Эркин перевёл дыхание.
— Ладно, — Медведев поправил шапку. — Мы сказали, а вы поняли. Айда работать, мужики.
И когда все, по-прежнему плотной толпой стали разворачиваться в тесной комнате, вынырнувший как из-под земли Ряха заботливо сказал Золотарёву:
— Ты уж осторожней, майор. Холодно, а в холода рельсы скользкие… ужас как, и металл хрупкий, тросы там или ещё что, лопаются…
— Заботливый ты какой, — заржал Петря.
А Миняй досадливо выругался:
— Ну на хрена ты язык распускаешь?! С предупреждённым же мороки куда больше.
Когда грузчики вывалились в коридор, полковник спокойно и даже несколько равнодушно сказал:
— Майор, когда здесь закончите, зайдите ко мне. Дезорганизацию производства положено оформлять отдельным актом.
И вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.
Они остались втроём.
Селезнёва медленно села и закрыла лицо ладонями. Бурлаков погладил её по вздрагивающему плечу и остался стоять рядом. Золотарёв пожал плечами.
— Сорвалось. Жаль.
— Да, — Бурлаков отошёл к окну и встал там, разглядывая морозные узоры на стекле. — Очень жаль.
Было очень тихо. И когда Золотарёв вышел, ни Бурлаков, ни Селезнёва не шевельнулись.
— Я подам рапорт, — Селезнёва тяжело уронила ладони на стол. — Подам, не отговаривай меня, Крот.
— Я не отговариваю, Ася. Я тоже вспомнил.
— Да, всё как тогда. И мы без оружия… — Селезнёва тряхнула головой. — Ладно, не обо мне речь. Ты пойдёшь говорить с парнем?
— Надо, Ася. У меня нет другого выхода.
