Тридцать лет, конечно, не шутка. Как говорится, круглая дата.
— Гульнём, — ухмыльнулся Колька, вставая и собирая посуду, — как надо.
— Гульнём, — согласился Эркин.
Они вышли из столовой, забрали с вешалки свои куртки и ушанки. Проверяя себя, Эркин посмотрел на часы. Да, до конца перерыва времени ещё… навалом. Почти двадцать минут. Со двора уже входила бригада Сеньчина, со второго рабочего двора. Большинство из них Эркин знал в лицо, но по имени — почти никого. Второй рабочий шабашил на полчаса позже, чтобы лишней толкотни в столовой не было. Обменявшись улыбчивым кивком со знакомыми, Эркин пошёл к выходу и почти у дверей столкнулся с их бригадиром. Сеньчин и на работе ходил франтом. Не в простой робе, а в какой-то необычной куртке с меховым воротником, бурках и круглой барашковой шапке, светло-русые усы фасонно подбриты. Внимательный взгляд, которым он окатил Эркина, удивил, но не больше… Чего это он, будто впервые видит? Ну да — Эркин уже вышел на крыльцо — хрен с ним, если что нужно, так подойдёт и скажет, не переломится. И Эркин не спеша, гоняя под одеждой волну, чтобы разогреть мышцы, пошёл к их с Лютычем платформам.
В столовой Сеньчин сразу подсел к Медведеву.
— Слышь, Медведь, ты как со своим индеем управляешься?
Медведев, сосредоточенно хлебавший борщ, вскинул на него глаза.
— А твоя какая в том печаль?
Сеньчин вздохнул.
— Да мне в бригаду суют. Индеев…
— Так откажись, — посоветовал Медведев, придвигая к себе тарелку со вторым.
— У меня и так народу… некомплект.
— У меня тоже. Норма — пятнадцать, а я сам двенадцатый. Кручусь же. И ты покрутись.
— У тебя этот индей, как его, Мороз, за четверых ворочает. Так что…
— Так что катись, понял? А если адрес забыл, так напомню.
— Да всего бы мне его на недельку, чтоб моих в порядок привёл. Ну, на три дня. Ну, не жмотничай, Медведь.
— Ка-тись, — раздельно повторил Медведев и встал.
— Ну и чёрт с тобой! — Сеньчин зло хлопнул ладонью по столу и тоже встал. — Купил ты его, что ли? Сам с ним поговорю.
— Валяй, — согласился Медведев и пожал плечами. — Твоё здоровье — не моя печаль, — и уверенным, чуть вразвалку шагом пошёл к выходу.
Сеньчин несколько оторопело выругался ему в спину, но Медведев не обернулся.
В ожидании звонка к началу работы все уже разбрелись по своим платформам и штабелям. Эркин натянул поверх варежек рабочие рукавицы и кивнул Лютычу.
— Давай, что ли.
— Давай, — не стал спорить Лютыч.
Они взялись за первую бочку, когда задребезжал звонок.
— Пошёл.
— Пошёл.
— Левее.
— На меня.
— Готов.
Последние бочки вставали трудно. Лютыч уже не кряхтел, а ругался, Эркин, сведя брови и прикусив губу, молчал. Наконец последняя встала на место, они закрепили опутывающий трос, и Лютыч облегчённо выдохнул:
— Всё!
Эркин кивнул и улыбнулся. Подбежавший к ним Медведев махнул рукой.
— Там Геныч с Колькой зашиваются, — и пронзительно свистнул. — Готово! Подавай!
Они успели перебежать пути перед паровозиком, торопившимся к их платформе, и бегом к Генычу. Работа с ним и Колькой Эркина тоже устраивала.
До конца смены они возились с упакованными в картон и рогожу коробками, небольшими, но такими тяжёлыми, что больше двух враз не поднимешь, а их ещё по трём машинам распихать, да по трём направлениям бегать. Еле до звонка управились.
В бытовке обычный уже весёлый шум, толкотня у раковины и шкафчиков, необидная ругань.
— А они мне… — верещит Ряха.
И все охотно ржут. Смеётся вместе со всеми и Эркин: такую явную несуразицу несёт Ряха. Робу в шкафчик, обтереться до пояса, переодеться. Всё привычно, как каждый день. И ему не нужно, чтобы было по-другому. Будет ли лучше — неизвестно, а что есть — уже хорошо.
— Мороз, готов?
— Ага, пошли.
Колька в своей чёрной с золотыми нашивками куртке — бушлатом называется, — но Эркин уже понимает, что это не от форса, а от безденежья. Работает один, а едят четверо. Тут на полушубок нескоро наберёшь.
— А отпустили морозы.
— Да, тёплая зима в этом году, — смеётся Колька. — Все говорят. Ещё б весну раннюю да спорую, да лето хорошее, и осень бы не гнилую… Во житуха бы была!
— Точно, — кивнул Эркин. — Да, постой.
— Ты куда? — удивился Колька.
— Зайдём на минутку, — Эркин кивком показал на витрину кондитерской. — Колобок шоколад любит? — и сам ответил за покрасневшего Кольку. — Любит.
В кондитерской он купил большую плитку шоколада с парусником на обёртке. Колька, увидев его покупку, снова покраснел. Но уже по-другому.
— Ну, ты даёшь! — выдохнул он на улице. — Она же стоит…
— Картинка красивая, — улыбнулся Эркин.
Что когда идёшь в гости, надо чего-то принести, он знал. И что детям, если есть, в первую очередь. Бурлаков же тогда торт принёс. А тоже… напросился по своему делу. Так что… так что всё правильно.
Небо затянули тучи, и полетел мелкий колючий снег. Колька поглубже надвинул шапку. Эркин в крещенские морозы привык носить ушанку с опущенными ушами и потому ограничился тем, что поднял воротник полушубка. Ветер сдувал на них с крыш облака снежной пыли, заметно потемнело. Но они уже почти пришли. Кудлатый пёс облаял их, не вылезая из конуры.
