Анархизм приходит к нему, боящемуся самого себя, и говорит: “Перестань бояться чего бы то ни было внутри или вне тебя. Глубоко и свободно исследуй самого себя. Прислушайся к голосам, поднимающимся из бездны, которых тебе повелевали бояться. Сам изучи, что говорят эти голоса. Научись самому устанавливать для себя ограничения. Сам оцени по достоинству эгоизм и бескорыстие, сам сделай вывод. Если выберешь эгоизм, то сам будешь делать других рабами, а если бескорыстие, то этим позволишь тиранам властвовать над тобой. Никто не может решить этот вопрос для тебя так хорошо, как ты сам. Ибо, даже заблуждаясь, ты учишься, а если другой заблуждается, то вина падает на него: а если другой посоветует хорошо, то это будет его заслуга, а ты будешь ничем. Будь сам собой и путем самоутверждения учись самоограничению. Мудрость веков заключается в повторном утверждении всех положительных достижений прошлого и отрицании всех отрицаний. Другими словами все, чего требовала для себя личность, хорошо, а всякое отрицание свободы другого — плохо. Отсюда видно, что многое, чего мы требуем для себя, связано со свободою других, и от многого следует отказаться, потому что многое не вмещается в пределы нашего полноправия, тогда как многое, что считается злом, на самом деле хорошо, ибо не посягает на чужую свободу. Оно хорошо, ибо согбенным телам и узким душам дает силу и полноту здоровья, дает сияние жизни, потускневшей, как лампа в могильном склепе.
Сибариту анархизм говорит: “Научись выполнять твою долю тяжкого труда. Ты от этого выиграешь. Размышляй самостоятельно и не жалей на это времени. Разделение труда, которое из одного человека делает мозг, а из другого руки, — зло. Долой его“.
Таков этический завет анархизма, к которому вели три века интеллектуального развития.
Тот. кто исследует развитие литературы в течение трех столетий, найдет бесчисленные отрывочные указания на моральный и интеллектуальный бунт. Сам протестантизм, утверждая верховность личного сознания, осветил длинный путь мысли, неизбежно ведущей к взрыву всех форм власти. Великие политические писатели восемнадцатого века, утверждая право самоуправления, подвинули передовую линию еще на шаг вперед. У Америки был Джефферсон, заявивший:
“Общества существуют в трех формах: 1. Без правительства, как наши индейцы. 2. Под властью, на которую каждый имеет надлежащее влияние. 3. Под властью силы. Мне еще не ясно, не является-ли первая форма власти наилучшей“.
Америка, или Америка вместе с Англией, имели своего Пэна, более мягко утверждавшего:
“Правительства, в лучшем случае, только неизбежное зло“.
У Англии был также Годвин, который, хотя и был еще более мягким по форме и, следовательно, менее влиятельным в течение смутного времени, в котором он жил, тем не менее был радикальное других, явившись предвестником того приложения политического идеала к экономическим задачам, которое так характерно тля современного анархизма.
“Мой сосед“, говорит он, “имеет такое же право положить конец моему существованию с помощью кинжала или яда, как и лишить меня той денежной помощи, без которой мне придется умереть от голода“.
На этом он не остановился: он провел идею о верховенстве личности через главные человеческие учреждения и заявил, что половые отношения являются делом, касающимся только лишь участвующих в них. Он говорит:
“Брачный институт есть система обмана... Брак — закон и худший из всех законов... Брак — форма собственности и худшая из всех форм собственности. До тех пор, пока два человеческих существа лишены существующими учреждениями права следовать зову своих чувств, предрассудок будет жить и крепнуть... Уничтожение брака не будет сопровождаться никакими дурными последствиями. Мы склонны считать отмену брака исходным пунктом грубой похоти и извращенности. Но в данном случае, как и в других, на деле выходит так. что позитивные законы, изданные с целью охраны от наших пороков, раздражают и умножают их“.
Важный и рассудительный, стиль “Политической справедливости“ помешал достижению им той большой популярности, какую заслужила книга “Права Человека“, но косвенное влияние автора сказалось в расцвете богатой фантазии Шелли и отразилось на том кружке молодых литераторов, которые собрались вокруг Годвина и чтили в нем своею учителя.
Принцип безвластия был поддержан также человеком, постоянно вращавшимся в официальных сферах, человеком, чье имя часто поминалось и консерваторами, и радикалами, то с уважением, то с ненавистью. В своей книге “О правительстве“ Эдмунд Борк, великий политический флюгер, примкнул к зарождавшемуся анархическому течению своим заявлением: “Они толкуют о злоупотреблении властью, но ведь власть, власть сама по себе, есть уже злоупотребление.“ Этот афоризм войдет в историю, как это часто бывает с изречениями великих людей, без необходимого пояснения. Все уже забыли, как и почему Борк высказал такую мысль. Сова сохранились и будут жить долго после того как тысячи страниц риторики, заслужившей ему эпитет “обеденного колокола Палаты Общин“, превратятся в музейную гниль.