А Настя таскала француженку в ту самую, потаенную комнату с позорным столбом, в которой когда-то стоял я сам. И приказывала своему мурину связывать девицу. И ставила последнюю в такие унизительные и развратные позы, что я готов был из протеста закричать и затопать ногами. Но, к счастью, всё проходило без какого-либо членовредительства и, как не странно, к взаимному удовольствию сторон. Похоже, что нашей новой знакомой были по душе все эти смелые эксперименты. Однажды я даже присутствовал при весьма гадком, но довольно возбуждающем спектакле, когда с нашей простушкой занимались любовью двое, нанятых Анастасией жиголо. Это были весьма крепкие и рослые моряки. А Настя с наслаждением следила за этой излишне горячей сценой. А после, распаленная страстью, тащила меня в одну из свободных спален в её огромной квартире и там обрушивалась на меня, словно тайфун. Потом эта девица надоела Анастасии. Она довольно быстро охладевала ко всем своим увлечениям. Тогда она отправила последнюю к Мадлен, а та определила девушку в простые горничные.
Последний раз я видел нашу милую деревенщину, одетой в русский сарафан и красный кокошник с каменьями в стиле «а ля рус». Тогда многие в Париже были помешаны на этом стиле и русских кокошниках. Их полюбили еще с «Русских сезонов» Дягилева. И вот юная француженка, одетая в театральный костюм, сидела рядом с Мадлен в просторной кухне и пила чай с пастилой. А ее глаза были припухшие и заплаканные, как и в тот день, когда мы её впервые встретили в кабачке «Проворный кролик».
Я всё это рассказываю скорее для того, чтобы хоть немного пролить свет на яркий образ Анастасии. В этой женщине было столько же страсти и порока, сколь, как не странно, нежности и чистоты. И я никогда не знал, когда она будет вести себя кротко, наивно и робко, словно девочка, а когда она вновь станет шалой, развратной и опытной, словно ведьма, прожившая на этой земле сотни веков. Моя рыжая Лилит…
И еще… В долгом рассказе о своей Лилит я мало касался темы её интеллекта. Очевидно, что у вас, мои друзья, могло сложиться ложное впечатление о том, что я восхищался лишь ее необыкновенной красотой, всякий раз избегая тем, связанным с её умом. Как вы помните, она уехала из России, не получив даже аттестата гимназии. И по отзыву преподавателей Анастасия Ланская училась весьма посредственно. Однако это было не так. Мне и ранее, в России, довольно часто казалось, что Настя далеко не та наивная гимназистка, какой ей хотелось для меня казаться. А уже, живя в Париже, она, как я понял, постоянно занималась самообразованием, не считая того, что она с отличием закончила художественные курсы в Парижской Академии изящных искусств. И знаете, она недурно и, пожалуй, даже очень талантливо рисовала. Однажды я видел несколько её городских пейзажей, написанных в манере постимпрессионизма. И они были потрясающими. Я даже ругал её за то, что она мало уделяла времени на занятия живописью. Она вполне могла бы утереть нос многим новомодным художникам. Мы даже мечтали с ней устроить выставку нашего совместного творчества – с двумя залами. Чтобы один зал был заполнен моими работами, а другой – её.
И потом она неплохо разбиралась в истории живописи. Чего только стоит коллекция её картин, воспоминания о которой до сих пор сводят меня с ума, ибо я не в состоянии дать хоть какое-то рациональное объяснение тому, что тогда увидел в ее домашней галерее.
Еще она много читала и довольно много знала. Она свободно разговаривала на темы, связанные с мировой историей, политикой, экономикой, модой, театральными новостями и литературой. Я был ошеломлен тем фактом, что мы с ней, как оказалось, любили и читали одних и тех же писателей. Я видел на её столе «Опыты Мишеля Монтеня», «Жизнь двенадцати цезарей Светония» и «Сравнительные жизнеописания Плутарха». Помимо этого я видел в её прелестных ручках томики Бунина, Толстова, Чехова. Она любила вникать в психологические статьи Зигмунда Фрейда. Она читала Константина Бальмонта, Федора Сологуба, Тэффи, Гумилёва и Зинаиду Гиппиус. Господи, да она знала многие произведения талантливых русских эмигрантов. Но равно с ними, она всё так же читала Бальзака, Мопассана и Мюссе.
В разговорах Настя довольно часто упоминала крылатые латинские выражения и знала несколько языков. Иногда я поражался глубине и нетривиальности её суждений о человеческой природе, обществе, праве и морали. Да, она, как и я, очень не любила лживых моралистов.
Я не раз говорил вам о том, что часто я смотрел на её темнеющие от мыслей глаза и видел перед собой не юную женщину, а довольно зрелую и умудренную опытом. И как много лет назад мне становилось страшно от тех метаморфоз, которые иногда случались с её милым обликом. Он менялся прямо на глазах, превращая её в некую Верховную жрицу, королеву Лунного мира, Царицу неведомых земель или попросту великолепную и роскошную ведьму.