Уже тогда с Монмартра на Монпарнас переселились такие известными живописцы, как Кес Ван-Донген, Амедео Модильяни, Андре Дерен и Пабло Пикассо. Забегая вперед, я сам встречал в Ротонде Пикассо и ни раз. И был с ним даже немного знаком.
– Ого… – в удивлении я покачал головою.
– Да, мои юные друзья. Я знаком со многими знаменитостями. Я встречал там Шагала и Кандинского. Однажды, когда мы были в «Ротонде» с Настей, то видели там Владимира Маяковского. Я помню, что он произвёл на меня неизгладимое впечатление. Это был очень симпатичный и импозантный мужчина с размашистым и уверенным шагом, эдакий «гражданин мира» – вольный и прекрасный. Я, по правде говоря, не очень понимаю его стихи. Но сама личность Маяковского весьма значительна, если не сказать более. Но я отвлёкся. Я скорее запомнил эту встречу с поэтом еще и потому, что Настя не сводила с него своих восторженных глаз. Вообще в «Ротонде» всегда кипели споры, и стоял эдакий художественный гул множества голосов. Здесь за каждым столом можно было встретить «звезду». Под музыку местного джаз-оркестра, состоявшего из концертино, скрипки, гитары или банджо, здесь часто танцевали вальсы, танго, фокстроты, слоутроты и уанстепы. Еще до встречи с Анастасией, в те годы, когда кафе управлял Либион, я любил бывать в нём довольно часто. А после, если честно, я утратил к нему особый интерес, как и к самому Монпарнасу. Я стал довольно редким посетителем этих бойких и веселых мест. И вот Анастасия, носившая теперь совсем другую фамилию – Лансере, пригласила меня зайти в «Ротонду».
Как только она появилась в большом зале, к ней тут же со всех ног бросились двое услужливых официантов, а несколько отдыхающих посетителей подошли лично и облобызали ей нежные ручки, стянутые ажуром легкого шелка. Небрежным движением прекрасных плеч Анастасия скинула белую горжетку и достала из сумочки золотой мундштук с пахитоской. Она красиво закурила и, отбрасывая пепел в фарфоровое блюдце, без обиняков спросила меня:
– Георгий, ты нарисуешь мой портрет?
– Подожди-подожди, Настя, – в моем голосе появилась невесть откуда взявшаяся жёсткость. – Ты не хочешь все-таки спросить меня о том, как же я жил все эти годы?
– Я уже спрашивала, – легко ответила она.
– Но я не успел толком ничего сказать.
– Георгий, неужели за эти годы ты сделался таким скучным?
– Возможно… – повторил я без улыбки. – И всё-таки, насколько я помню, тогда, в 1901, ты согласилась стать моей невестой. И…
– Джордж, – перебила она, – закажи нам что-нибудь выпить. Здесь подают неплохие вина, хотя большинство эмигрантов предпочитают пресловутый Гренадин[21].
– Хорошо, что хочешь ты?
– Так, как здесь нет моего любимого Фалернского вина, – она усмехнулась, – остается заказать лишь «Sauternes» (Сотерн) из Бордо или «Quarts De Chaume» (Кар де Шом).
– Хорошо, а что ты будешь есть?
– Я не голодна. Закажи нам немного сыра и ветку чёрного винограда.
Через несколько минут расторопный официант принес нам бутылку Сотерна и тарелку с виноградом и кусочками рокфора.
– Давай, Джордж, выпьем за нашу встречу.
Я молча кивнул, не сводя глаз с ее узкого горла, по которому проходила легкая волна от каждого глотка вина. Я пытался отвести взгляд и посмотреть по сторонам, на соседние столики, но у меня это плохо получалось. Словно магнитом, меня тянуло к её горлу и глубокому декольте, украшенному каким-то полу восточным ожерельем с россыпью изумрудов и огромных чистокровных бриллиантов. Опять изумруды и бриллианты – подумал я.
От каждого ее движения рыжие локоны пружинисто дрожали на плечах, забегая прядями на холмики полуоткрытых в вырезе грудей. Господи, думал я, ну отчего же ты настолько прекрасна? Зачем Господь создал тебя столь совершенной? И более всего меня поражало то обстоятельство, что за двадцать с лишним лет эта женщина не постарела внешне ни на один год. Она была такой же красивой, какой я видел её в 1900.
– Настя, – я едва справился с волнением. – Скажи, отчего ты совсем не изменилась за это время?
– Джордж, ты делаешь мне комплимент?
– Да, – я смутился. – Скорее я удивлён, что годы не оставили ровно никаких следов на твоем прекрасном лице. А комплименты… – я усмехнулся. – Что ж, я делал их слишком много для тебя…
– О, поверь, я это очень ценила.
– Едва ли… Если ты сбежала, и оставила меня. Если бы ты понимала, что тогда было со мною…
– Бедный мой, – горячо прошептала она, коснувшись тонкими пальцами моей холодной ладони. – Не вспоминай прошлое, Георгий. Не рви сердце себе и мне, – её глаза увлажнились от набежавших слез. – Если ты думаешь, что это было так легко, то ты глубоко ошибаешься. Поверь, я не могла рассказать тебе обо всех обстоятельствах, постигших наше семейство. Мы были разорены. У нашей семьи было столько долгов, что…
– Но ты бы могла попросить денег у меня, – горячо возразил я.
– Милый Джордж, ты тогда не был самостоятельным и не мог распоряжаться своим наследством. А кредиторы не желали ждать ни одного дня. Я даже вынуждена была бросить гимназию накануне экзаменов.
– Но отчего ты не рассказала мне всего этого?