Поэтому он с трудом, но справился с нахлынувшим восхищением, нерассуждающим и страстным. Месяцем ранее он неизбежно растворился бы в этих глазах и стал их вечным рабом, но сейчас он был человеком, начавшим познавать жестокую сложность жизни и намеренным прошагать этот путь до конца. Он стоял и смотрел, как идет ему навстречу Елена Прекрасная. Елена Троянская.
Она была как музыка, как пламя — прекрасное совершенство, и невозможно было представить мужские ладони на этих плечах, а ее, покорную, в чьих–то нетерпеливых объятиях.
Майон молчал и смотрел. Елена, конечно же, расценила это как восхищение и улыбнулась — ослепительно, так, словно дарила весь мир, открывала все тайны и тут же забирала назад абсолютно все. «Ее даже невозможно сравнить со статуей», — подумал Майон. Тут что–то другое. Она шагала, улыбалась, поднимала глаза — и каждое движение, вздох, шевеление губ были словно продуманы за неделю до этой встречи и тщательно отрепетированы перед не умеющим удивляться зеркалом. Все было заученное, отшлифованное и оттого словно бы неживое. Роза из мрамора. Радуга из разноцветного стекла. «Значит, вот так, — смятенно подумал Майон. — Мы почему–то уверены, что красота — это обязательно и ум, и доброта, и другие высокие чувства. А ничего этого нет. Одна лишь красота, лежащая где–то за пределами образцов, отрешенная от всего на свете, никому не обязанная, никому ничего не дающая. И не вызывающая оттого даже примитивного желания. Кому захочется коснуться губами мраморной розы, как бы она ни ласкала глаз?»
Нет, он все равно не поверил бы, что из–за одной ослепительной холодной красоты могла вспыхнуть Троянская война.
Молчание стало неловким, а там и вовсе тягостным, во взгляде Елены разгоралось недоумение — она явно считала, что у безмолвного восхищения должны быть свои пределы. Но Майон никак не мог подобрать слова, да и о чем следовало говорить? Никого уже не вернешь и ничего не изменишь.
— Итак, это ты — славный и талантливый аэд, решивший поведать миру о Троянской войне? — спросила Елена чуточку лениво — ответ, конечно же, она знала наперед, и, судя по довольной улыбке, привычно присчитала очередного раба к сонму предшествовавших. Майон осознал, что труды по созданию напыщенного батально–любовного полотна были бы оплачены аккуратно и щедро, с привычной скукой изощренных ласк.
— Ты помнишь Париса? — спросил он неожиданно для себя.
Ее брови дрогнули, впервые Майон заметил в ней нечто не наигранное она задумалась, не сразу вспомнила.
— Парис… Парис… Тот юнец, что дерзко похитил меня, и тем вызвал великую войну? Странно, я только сейчас подумала, что не помню лица, цвета глаз. Но разве дело в каком–то Парисе?
— А Тезей? — перебил Майон.
Брови снова взлетели, но уже привычно–капризно.
— Тезей… Ну да, ваш царь. Разве я с ним когда–нибудь встречалась?
«Вот так, — подумал Майон. — Эти серые спартанские глаза как отражение хмурого неба…» Сколько же она искалечила судеб — равнодушно, походя, невзначай, и тех людей, сквозь жизнь которых мимолетно прошла случайной непогодой, и тех, кого отправила в Аид эта война, где расчетливую подлость и примитивную корысть маскировали заботами о спасении чести красивой куклы.
Он поклонился и пошел к выходу, чувствуя спиной недоумевающий взгляд, за которым неминуемо должна была последовать злость, хотя, разумеется, Елена вряд ли поняла бы причины его внезапного ухода.
Не замечая встречных, он вышел из дворца и бесцельно побрел по улице, окончательно прощаясь еще с одной сказкой, умершей на пути из юности в зрелость. Он понимал, что иначе нельзя, что сказки делятся на исчезнувшие однажды бесповоротно и спутников до смертного часа. Но все равно было горько.
Он ощутил руку на своем плече.
— Мне сказали, что ты разыскивал меня.
— Здравствуй, Прометей, — сказал Майон.
11. НЕКОГДА ЖИЛ ГЕРАКЛ…
— Я бьюсь с тобой второй час, — сказал Гилл. — Будешь ты говорить или нет? Пора бы…
Анакреон молчал. Потрескивали факелы на стенах, бросая шевелящиеся тени на лица, на стол, на девственно чистый лист бумаги, — на этот раз Гилл решил обойтись без Пандарея и записывать сам, но записывать–то как раз было нечего.
— Ну?
— Мне нечего сказать, — пожал плечами Анакреон. — И я не понимаю, чего ты от меня хочешь. Не понимаю, почему меня схватили посреди ночи, перевернули все в доме. Ты уверен, что царь Тезей одобрит такие выходки?
— Я уверен в том, что ты — последняя сволочь. Как к тебе попала рукопись Архилоха?
— Да я ее впервые вижу, — сказал Анакреон.
Он сидел красивый, подтянутый, ни следа волнения или страха, руки сложены на коленях, не шелохнутся. Он сохранял полнейшую бесстрастность, лишь глаза смеялись — впрочем, не слишком явно. Он был как панцирь, от которого бессильно отскакивали любые стрелы. И Гилл никак не мог понять, на что этот мерзавец надеется, — рано или поздно улики отыщутся. Неужели поздно? Неужели они начнут уже этой ночью?
— Короче говоря, ты невинен, как новорожденный теленок, — сказал Гилл. — На тебя возвели какой–то коварный поклеп, верно?
— Иначе я никак не могу объяснить происходящее.
