Вот это был настоящий удар — хлесткий, ошеломляющий. В голове мельтешили бессмысленные обрывки фраз, он слышал свой голос и не понимал, что говорит.
— Как она могла? — переспросил Гомер. — Да ведь это естественно: она тебя любит и желает тебе только добра. Она — не бесплотное создание, милый мой, она обыкновенная женщина, и необходим ей дом и покой, а не сотканные из воздуха идеи и сомнительные поиски высшей справедливости. Ты проиграл, как видишь, и остается принять условия победителя.
— Нет.
— Аид тебя забери! — Гомер трахнул кулаком по столу. — Я же не о себе забочусь — о тебе. О твоем таланте. Как ты думаешь, кто нужнее людям великий аэд Майон или безвестный борец за истину, вздернутый на суку в смутные времена забытого мятежа? Ты не имеешь права так варварски распоряжаться своим талантом, он принадлежит не только тебе.
— Как я могу стать великим аэдом, если начну лгать?
— Ах, во–о–от ты о чем, — сказал Гомер. — Дурень ты все–таки, уж прости. С чего ты взял, что искусство непременно зиждется на истине? Какого ты мнения о моей «Одиссее»?
— Я уже говорил тебе, что это талантливо.
— Видишь! — Гомер торжествующе поднял палец. — А меж тем там нет и слова истины. Все выдумано. Одиссей вернулся недавно, он проторчал десять лет в какой–то заморской стране. И ничего это не меняет. Остается, как признают самые строгие критики, волнующее повествование о мужестве мореплавателя, десять лет боровшегося со стихиями и немилостью богов. Поэзия с большим философским подтекстом. Ответь честно, как ты считаешь «Одиссея» потеряла сколько–нибудь от того, что ты все узнал?
— Нет, — тихо сказал Майон.
— Так кто из нас прав и что есть истина? Я согласен, история Троянской войны — груда дерьма. Но если ты создашь о ней поэму, подобную моей «Одиссее», то не рукопись Архилоха, а твой труд будет учить людей, даст им примеры мужества, героизма, отваги, стойкости и благородства.
— Нет, — сказал Майон. — Если мы пойдем по этому пути, люди окончательно запутаются и перестанут отличать правду от лжи. Важна будет не истина, а ее толкование в соответствии с духом времени, с чьими–то желаниями, с ситуацией. И эта дорожка далеко нас заведет. Что касается Геракла, то здесь потребуется уже прямая ложь — его, миротворца и героя, нужно будет выдавать за буяна и забулдыгу, забияку, перебившего во время пирушки кентавров. Это и на кентавров бросит тень, их будут изображать грязными и низкими тварями, забудут, что среди них был и мудрый Хирон, воспитатель богов и героев, в том числе, кстати, и братьев Елены Прекрасной, — мы и их запачкаем грязью. Мы начнем производить ложь, как пирожки…
— Ты преувеличиваешь, — сказал Гомер. — Создашь то, что от тебя требуется, а дальше можешь заниматься чем угодно.
— Не получится, — сказал Майон. — Раз измажешься, потом не отмоешься. Разные у нас с тобой дороги.
— Нет у тебя дорог, пойми ты! Или–или…
— В таком случае у меня только одна дорога, — сказал Майон.
Удивительно, но он не чувствовал боли от утраты друга — видимо, они давно уже стали чужими, просто раньше ум и сердце не хотели мириться с этой мыслью, а теперь не осталось ничего недосказанного.
— Я тебя не упрекаю ни в чем, — сказал Майон. — Ты талантлив, и ты искренне убежден в своей правоте. Это как раз самое страшное.
— Но ведь это — все?
— Да, — сказал Майон. — Но, оказывается, и мертвым небезразлично, что станут говорить о них живые. Мне кажется все же — тебе очень одиноко будет одному.
Не ответив, Гомер постучал в дверь кулаком, его выпустили. Дверь захлопнулась. Майон сел к столу и уронил голову на руки. Все его существо протестовало против смерти, но другого выхода не было, никак нельзя было поступить иначе.
Может быть, серая вода из Леты уже попала в верхний мир и многие проглотили каплю? К примеру, Гомер. Нет, это было бы чересчур легкое объяснение.
На улице засуетились, перекликаясь, и это никак не походило на пьяный праздник победителей — что–то там случилось. Раздались панические вопли, забегали в коридоре, там стучало и гремело, и вдруг дверь распахнулась, с треском ударившись в стену, по комнате со свистом пронеслась золотистая полоса, и обломки закрывавших окно досок прямо–таки брызнули наружу. В комнату хлынул солнечный свет. Застучали когти, вошел огромный пес. Майон узнал его, но не испытал никакой радости, подумал тоскливо: еще и это? Пес улегся у очага, положил на лапы огромную кудлатую морду и уставился на Майона зоркими равнодушными глазами. Весь дом был наполнен глухим рычанием и стуком когтей — видимо, нагрянула вся стая, и Майон невольно улыбнулся, представив, как разбегались его тюремщики.
Потом в комнату вошла Артемида, Делия, прекрасная, как пламя костра, хозяйка лесов и лунных дорог.
— Ну, здравствуй, — сказала она насмешливо. — Как я вижу, твои исторические изыскания оценены по достоинству.
— Да уж, — угрюмо отозвался Майон.
— Они тебя убьют. Как Архилоха.
— Догадываюсь.
