Он подсадил Эанта, и тот кошкой скользнул в дымоход, повозился, устраиваясь. Взвилось невесомое облачко сажи.
— Все? — Майон заглянул в дымоход. — Теперь — ни звука.
Он подбежал к столу и уселся. Дверь распахнули, воцарилась почтительная тишина, и в комнату вошел Нестор Многомудрый, царь Пилоса, дух Троянской войны, последний осколок былых интриг и сражений, когда–то сотрясавших Элладу и сопредельные страны.
— Ну разумеется, не могут без дурацкого рвения. — Нестор подошел к окну и, не повышая голоса, приказал: — Убрать все, болваны. Обязательно нужно творчески развить приказ начальства, видите ли…
За окном затрещало — доски торопливо отдирали, кажется, голыми руками.
— Итак, Майон, от тебя отступились не только люди, но и боги, — сказал Нестор. — В тебе просто рыбья кровь, если ты не моргнув глазом отказался от очаровательной Делии. Ну–ну, не нужно сверкать на меня глазами, я шучу. Я прекрасно понимаю, что причиной всему — твои высокие душевные качества. Они–то меня и привлекают, но одновременно осложняют дело и превращают тебя в чрезвычайно опасного противника. Труса я бы запугал, жадного — купил. У великолепного Гомера есть свои убеждения, где–то смыкающиеся с нашими, оттого он служит нашему делу искренне и бескорыстно. Между нами уже нет и не может быть никаких умолчаний и неясностей, так что я буду откровенен: либо ты сменишь убеждения, либо… — Он с неожиданным юношеским проворством придвинул табурет и сел напротив. — Ты, конечно, досыта наслушался разговоров, что Нестор, мерзавец этакий, насаждает повсюду тиранию и ложь. Но вряд ли ты задумывался над сущностью этих слов. Люди легко совершают распространенную ошибку: бездумно произносят с осуждением какое–то слово и считают, что все этим объяснили и вынесли приговор. «Тирания» — и на троне громоздится щелкающий клыками людоед. «Ложь» — и возникает что–то скользкое и омерзительное, как забравшаяся в постель жаба. Но никто не берет на себя труд вглядеться пристальнее в то, что кроется за словами. Для меня было бы предпочтительнее не разрушать и жечь, а завоевывать сторонников.
— Я весь внимание.
— Не иронизируй.
— Я не иронизирую, — сказал Майон. — До сих пор я получал сведения из вторых рук и шел по твоим следам. Теперь ты здесь, и мне действительно хочется тебя понять.
— Это уже кое–что… — сказал Нестор. — В Египте есть любопытная поговорка: «Все боится времени, но время боится пирамид». Начнем с того, что пирамида незыблема и неизменна и не таит никаких неожиданностей. Каждый знает свое место, как загнанный в стену гвоздь. Сверху вниз идут приказы, и каждая ступенька полна покорности перед более высокой. Меж тем демократия всегда непредсказуема, так как слишком многие получают возможность влиять на государственные дела. Разве допустимо, чтобы на телеге сидели десять погонщиков и мешали друг другу?
— Но это означает, — сказал Майон, — что демократия опасна лишь для человека, сидящего на самой вершине. Для тебя, скажем.
— Правильно. Потому что люди изначально разделены на тех, кто властвует, и на тех, кто подчиняется. А демократия предлагает нечто неприемлемое: человека, рожденного для того, чтобы властвовать, вдруг опутывают по рукам и ногам дурацкими установлениями, мешающими ему проявить свои качества государственного деятеля. Что мы и наблюдали во времена царствования Тезея. То, что он надел железную узду на царедворцев и сановников, заслуживает восхищения и понимания — так и следует поступать сильному правителю. Но зачем доводить до абсурда? До агоры, где любой шорник или землекоп может держать речь перед скопищем таких же скотов, и к их гаму вынуждены прислушиваться во дворце.
— Вон оно что, — сказал Майон. — Значит, снова деление людей на погонщиков и скотов?
— Между прочим, это заимствовано у матери–природы, — сказал Нестор. Ничего даже отдаленно напоминающего демократию ты у животных не найдешь. Как и писаных законов, с помощью которых слабый может защититься от сильного. Везде одно и тоже — силой утверждающий свою волю вожак и покорная стая. А мы — не более чем часть природы, следовательно, должны жить по ее обычаям.
— Часть природы, но не ее слепок. Слишком многое отличает нас от животных.
— А жаль, — сказал Нестор. — Этот проклятый человеческий мозг, наделенный способностью протестовать, сомневаться, создавать растлевающие умы миражи…
— Между прочим, кое в чем ты сам себе противоречишь. Та же волчья стая не знает лжи. Ложь выдумали люди — но это, к счастью, не единственное, отличающее нас от животных.
