Медсестра приподняла брови, однако резко развернулась и зашагала по коридору, прикрыв за собой дверь.
– Ты в норме? – поинтересовался Роберт.
– Да. Задумалась просто.
Джейн нравилось, что ее напарник знал, когда не стоит задавать вопросы. Он никогда не душил ее уточнениями и ненужной напускной заинтересованностью. Роберт в какой-то степени уважал ее право оставить ворох проблем внутри черепной коробки, не выпускать их наружу.
Сильвия казалась поломанной фарфоровой куклой, нелепо склеенной несмышленым ребенком. Некогда тонкие и аристократичные черты лица поблекли, на руках и ногах виднелись уродливые червяки-шрамы. Грязные русые волосы прядями выбивались из неаккуратного хвоста и налипали на искусанные до крови сухие губы. Роберт поднялся и отодвинул стул, мельком осмотрев приведенную пациентку. Ему хотелось убедиться лично, что в руках у нее нет опасных предметов или чего-либо, что может навредить ему или его коллеге. Как показала практика, меры предосторожности излишними не бывают, особенно когда приходится вести допрос психически нестабильных людей, потенциально совершивших убийство.
– Привет, Сильвия, – мягко начала Рид.
Еще до допроса они с Робертом условились, что диалог будет вести она. У Джейн явно было больше потенциала настроить психологический контакт в силу повышенной эмпатии. Хотя бы где-то это качество не оказалось недостатком.
Однако ответом было молчание. Стоун продолжила рассматривать ободранные заусенцы собственных тонких пальцев. Девушка и глазом не моргнула, чтобы хотя бы подать вид, что слышит детективов.
– Мы приехали разобраться в произошедшем.
Джейн вытащила из папки фотографию Эрика и аккуратно положила ее на стол рядом с собой. Сильвия даже не шевельнулась.
– Ты знаешь этого человека? – спросила девушка.
Тишина. Джейн тяжело вздохнула и прикрыла глаза.
– Знаешь, нам не обязательно говорить об этом сразу. Я знаю, что ты писала поэмы. Это, должно быть, очень тяжело, особенно в наше время, когда люди привыкли к продуктам массовой индустрии развлечений.
Сильвия перевернула ладони и поочередно гладила пальцы на правой руке.
– Я сама в детстве очень любила читать. Детективы, триллеры… Агату Кристи очень любила. Мэри Шелли. Любила писательниц. В те времена им было многим сложнее поставить свое имя на обложку и вписать его в историю. Я даже задумывалась, сколько авторов прославилось незаслуженно, присвоив себе заслуги жен или дочерей.
Роберт осуждающе посмотрел на коллегу, однако не сказал ничего. Впрочем, как и Сильвия. Она не желала беседовать даже на близкую ей тему.
– Мы могли бы рассказать тебе новости из мира литературы и кино. Кто получил премию, кто написал новый роман… Я сомневаюсь, что такому творческому человеку легко пережить изоляцию без возможности выплеснуть все на бумагу. Может, тебе понадобился бы блокнот и карандаш? Мы могли бы тебе это дать.
Сильвия на долю секунды приподняла глаза, встретившись взглядом с Джейн. Детектив мягко улыбнулась, стараясь сделать вид, что не замечает уродливый шрам на подбородке девушки. Красноватая кожа, натянутая подобно барабану, блестела в свете ярких ламп. Свежий шрам. Получен недавно. Четко очерченный красноватый рубец полз от самой губы к шее. Исходя из весьма скудных знаний в медицине, Рид предположила, что рана была нанесена чем-то острым, но не ножом или другим тонким лезвием.
– Особенно тяжело бывает, когда обращаются ужасно, да? – продолжила следовательница. – Это ведь незаконно, бесчеловечно.
Стоун тяжело сглотнула, однако продолжила упорно делать вид, что ей не интересен монолог. Роберт видел, как она начала вникать в слова его напарницы. Он ловил каждое микродвижение лицевых мышц, каждое малейшее движение глаз. Сильвия настойчиво отказывалась снимать маску безразличия. Боялась она чего-то или следовала привычке?
– Я помню, как сама лежала в клинике, – решилась Джейн.
Она не любила врать на допросах, однако порой это было единственным выходом. Установить психологический контакт со свидетелем критически важно. Особенно сейчас. Особенно с Сильвией Стоун.
– Мне было шестнадцать лет, – продолжила Джейн. – И это были самые ужасные месяцы в моей жизни. Но, думаю ты сама понимаешь, дело было не в самой клинике. Дело было во врачах и медсестрах, которые пациентов за людей не считают. Мы для них были как животные в зоопарке. Сидели за закрытыми дверьми и кричали, выли, плакали. А они смеялись. Им было смешно видеть нас такими жалкими и беспомощными. Они чувствовали свою власть, чувствовали, что могут сделать нам что угодно, а мы ничего в ответ даже сказать не сможем. Это ведь не только потому, что нас связывали. Проблема была в том, что никто не верил. Все вокруг так отчаянно убеждали меня, что это были мои галлюцинации под препаратами, что я и сама в какой-то момент засомневалась. Думала, что это мой мозг обманывает меня.
Джейн говорила и говорила, пока не исчерпала источник для убедительной лжи. Она не могла описать то, через что не проходила сама. Могла лишь догадываться и бросаться общими фразами, основанными на стереотипах и толики догадок.