Ни Хемингуэя и Карвера, ни Эдуара Дюбю и Сэлинджера, ни Конрада, ни Флобера, ни Достоевского, ни Жирара, ни Чехова и Честертона, ни Гёльдерлина, ни Дени де Ружмона, ни Ригони, nada de nada y pues nada[18].
Ну, кроме двух помятых экземпляров диеты Dukan.
Затаскивая в дом этот дирижабль суетности, ты спрашивал себя, догадываются ли эти две мадемуазели, что у вас с отцом было заведено мыться только на Пасху —
Что до всего остального, мама была невыносимой, воплощением Sturm und Drang[19], и только командовала: «Джованни, сюда… Джованни, туда… Джованни, иди наверх… Джованни, спускайся вниз… Нет, вазу не сюда! Оставь, я сама ее отнесу!»
Папы не было, и ты, в руках mother Антонеллы, как слепой послушный мячик, скакал во все стороны, из комнаты в комнату. Сельваджа смеялась. Она рада была помочь тебе и всячески старалась, чтобы мама не заставляла тебя одного бегать по всему дому.
Ты подумал, что будет нелегко ужиться с матерью и терпеть ее каждый день. И дело было даже не столько в ее тяжелом характере, сколько в том, что у нее была тенденция к гиперактивному поведению.
Под конец этого первого импровизированного этапа переезда она заявила, что забыла на старой квартире что-то очень важное, и ушла.
Вы с Сельваджей остались одни, ты дотащился до гостиной в надежде прилечь на диван и отдышаться. Но, поскольку комната представляла собой минное поле коробок и мешков, тебе пришлось отказаться от этой мысли. Ты позвал Сельваджу, но она не ответила, тогда ты поднялся на второй этаж. Ты снова позвал ее, эхо твоего голоса отскочило от потолка и в полной тишине, в какую неожиданно окунулся дом, вернулось обратно. Тогда ты понизил голос и, как бы боясь побеспокоить кого-то, осторожно снова позвал ее. Потом ты замолчал, потому что услышал, или тебе это показалось, как она мурлычет себе под нос какую-то нежную и грустную мелодию. Ты приблизился к ее новой комнате, как раз напротив твоей, и привычно уже заглянул в щелку приоткрытой двери.
Она разбирала свои новые приобретения, что-то развешивала в шкафу, а что-то раскладывала по ящикам комода, некоторые вещи прямо в целлофане. Ты и твой отец годами не пользовались этой комнатой, и ты радовался, что теперь у нее появилось новое предназначение. Наблюдая за этим прекрасным существом, всецело погруженным в свои заботы, ты долго не мог решиться отвлечь ее от дела. К сожалению, знакомый неуклюжий паж, временно занявший твое место, неловко переставляя ноги, задел за дверной наличник, и она обернулась на шум, но не увидела тебя. Она замолчала, и тишина, сменившая ее пение, сразу же разогнала ауру, которая до этого момента наполняла комнату. Тогда ты решил, что у тебя нет другого выбора, и открылся.
— Сельваджа? — позвал ты. — Это я, Джованни, можно войти?
Не дожидаясь ответа, ты открыл дверь. Она повернулась к тебе лицом и кивнула. На ней была красивая темно-синяя юбка в складку, которая при движении создавала что-то вроде окружности.
— Хочешь пить? — спросил ты. — Или есть?
Она немного подумала и покачала головой.
— Нет, спасибо, — ответила она вежливо, отводя с лица непослушную прядь волос.
— О’кей. Прошу тебя, не стесняйся, будь как… Извини, это и есть твой дом, — улыбнулся ты.
— Входи, — сказала она. — Не стой в дверях. В эту комнату ты можешь заходить, когда захочешь. Тебе здесь рады.
О, разве это не были слова, которые ты ждал всю жизнь? Она приглашала тебя в свою комнату, как будто ты был желанным гостем в ее мире, в ее сердце, в ее жизни. Ты испытал огромное счастье, потому что она доверяла тебе, и ты собирался оправдать ее доверие, быть достойным такого подарка, как приглашение в ее комнату.
Ты подошел к окну и посмотрел вверх, в самую голубую голубизну сокровенного неба. Та же благодать царила и в этой комнате, полностью обновленной, украшенной постером Дуано[20] на стене, как раз над спинкой кровати. Все здесь было сделано со вкусом, в превалирующих светло-зеленых тонах. Кровать от Flou, полностью зачехленная от рамы до подголовника синей тканью, была только что куплена в магазине, удобная, двуспальная, а ты должен был по-прежнему довольствоваться спартанской полуторкой. «Черт возьми, ни в какое сравнение с моей старой доброй коморкой!» — подумал ты, пряча улыбку.
— Ну, как тебе? — спросила Сельваджа, как и ты, осматриваясь по сторонам с довольным видом.
Ты сказал:
— Только правду и ничего, кроме правды?
— Да, пожалуйста.
