Она сорвала с шеи колье, чуть не разорвав платье, и дважды в сердцах наступила на него. Ты был в отчаянии. Она вынула из шкафа маечку и пару джинсов, схватила дорожную сумку, резким движением раскрыла ее и бросила на кровать. Она стала собирать свои вещи и кидать их в сумку без разбора. Потом обернулась к тебе и сказала:
— Уходи! Выйди отсюда! Оставь меня в покое!
И ты заметил, как слезы блестели в уголках ее глаз.
— Что ты собираешься делать?
— Уезжаю! Возвращаюсь в Верону! А ты держись от меня подальше. Я видеть тебя не хочу, знать тебя не желаю!
В панике ты подумал: «Она сказала, что возвращается в Верону, но не сказала, что вернется в отцовский дом!» От мысли, что она уйдет из родительского дома жить в другое место, у тебя перехватило дыхание.
— Нет, — хрипло пробормотал ты, от волнения у тебя пересохло во рту. — Ты не уедешь без меня.
— Ты все испортил! — закричала она. — Мне стыдно перед моими друзьями, псих ты, больше никто!
В этот момент ты перестал ее слушать и наскоро, в молчании, совершенно разбитый, собрал свои вещи, потому что действительно боялся, что Сельваджа уедет без тебя.
Она сидела сгорбившись на краю кровати, растрепанная и очень уставшая. При взгляде на нее у тебя тоскливо сжималось сердце. Ее безупречный макияж был окончательно испорчен, крупные прозрачные слезы быстро бежали по невинным бледным щекам.
43
Кромешную тьму половины четвертого утра лишь изредка прорезали одинокие огни, когда в конце изнуряющего путешествия ты различил наконец за окном вагона предупреждающие сигналы и крышу железнодорожного вокзала Вероны. Ты предусмотрительно вынес ваш багаж в тамбур. Поезд стал снижать скорость, пока не остановился у перрона, и ты слегка потряс спящую Сельваджу за плечо. Она открыла глаза, ничего не понимая.
— Приехали, — сказал ты тихо, наклонившись над ней.
Чуть позже, спотыкаясь от усталости, вы вышли навстречу ночному föhn[33] теплого и влажного воздуха.
Несмотря на приличный вес багажа, как только ты сделал первый шаг по веронскому перрону, ты почувствовал себя дома, на тебя вдруг снизошли покой и умиротворение, ты был вновь принят в лоно малой родины, которая видела твое рождение, которая заботилась о тебе по мере возможностей.
Задумчивый вид Сельваджи, ее густые длинные черные волосы, обрамлявшие грустное лицо, и ее молчаливость, напротив, остались прежними. В сущности, признался ты сам себе, чувствуя, как отчаяние мгновенно пронзило тебя, с этим городом ее ничто не связывало, кроме тебя — брата и любовника, которого, по ее собственному выражению, она знать больше не хотела.
Поездка в такси была короткой, и когда вы вышли у переулка, ведущего к дому, то поняли, что едва стоите на ногах от усталости, поддерживая друг друга.
44
Потянулись жалкие, серые дни. Сельваджа не разговаривала с тобой, не хотела выслушать тебя, не откликалась, когда ты ее звал. Она вела себя так, будто ты превратился в призрак, исчез, как упавшая звезда, или просто, но куда более логично, стал чужим, не заслуживающим внимания человеком.
Большую часть времени ты проводил в бассейне, и, провалившись в трясину медленно тянущихся быссмысленных тренировок, писал ей письма, думал о ней, делал ей подарки-сюрпризы и провожал ее всюду, куда бы ей ни вздумалось пойти. Ты думал, что теперь лишь время могло залечить раны и все исправить, но ее отдаление от тебя казалось безвозвратным, и бесцельно текущие дни ничего не смягчали. Впрочем, ты ни за что бы не смирился, даже на мгновение, с потерей ее.
Она продолжала складывать твои письма, даже не вскрывая их, в ящичек письменного стола в своей комнате, и кто знает, куда складывала твои подарки, так и не развернув обертку.
— Ты хорошо себя чувствуешь, Джованни? — как-то вечером за ужином спросил отец. — В последнее время ты стал таким молчаливым, — добавил он и перекинулся взглядом с мамой. — Тебя что-то беспокоит?
Ты в этот момент смотрел на поднос с панированными помидорами, но после его слов бросил быстрый взгляд на Сельваджу, надеясь увидеть на ее лице хоть какую-то реакцию, которой, увы, так и не последовало. Тогда ты сказал:
— Нет, — и постарался скрыть за улыбкой горькое разочарование. — Я просто немного устал. Тренировки, знаете. Бадольо меня гоняет, хочет, чтобы я выиграл на областных соревнованиях.
— Ах, да, конечно, — спохватился отец. — Но, честно говоря, мне кажется, что это уже чересчур — изводить себя до такой степени. Спорт не должен становиться работой, завязанной на автоматизме и рекордах, как нас пытаются убедить телевидение и печать.
На этом его внимание к тебе стало постепенно исчерпываться, пока совсем не пропало. Ты согласно кивнул и быстренько отхватил два панированных помидора, на которые до того уже положил глаз.
Уф! Проклятая сардина!
