Анатомия чувств полностью

В начале октября Сельваджа должна была участвовать в соревнованиях по художественной гимнастике среди школ Вероны и области. В спортсекции, куда она ходила, сразу обратили внимание на ее талант и уговорили записаться на участие в соревнованиях. Она, бедняжка, целыми неделями работала над музыкальной композицией «Маргарита» Риккардо Коччанте. Слишком крикливой, безумно разрушительной или просто безумно крикливой. В любом случае, поскольку она лично выбрала музыкальное сопровождение, после тринадцати лет занятий гимнастикой ей не занимать было опыта, чтобы потянуть такой кричаще-сложный опус.

Всю предшествующую соревнованиям неделю она только и делала, что тренировалась и говорила, говорила, говорила о па, которые составляли ее хореографию, об эмоциях, которые ее переполняли, и о том, как она хотела передать их в танце. А ты, будучи как никогда в упоении, стал ее самым заядлым фанатом и, чтобы не испортить себе сюрприз неожиданности, старался отворачиваться всякий раз, когда она показывала, даже схематично, то или иное па.

Соревнования должны были проходить во Дворце спорта Вероны, в шестнадцать часов по Гринвичу, но уже в два часа пополудни во дворец набилась уйма народу.

Сразу после обеда ты отвез Сельваджу в известный салон красоты, где ей должны были сделать идеальную прическу, чтобы волосы не мешали во время танца.

Когда Сельваджа вышла из этого храма эстетистов, парикмахеров и шампистов, у нее был более чем божественный вид. Ее волосы были собраны в идеальный шиньон и буквально напичканы микроскопическими и суперромантическими блестками. Тебе пришлось сдержаться и не позволить себе даже намек на комплимент, потому что она, и так уже на взводе, наверняка запротестовала бы, утверждая, что ты не видел ее в полном обличье.

Потом, à la maison[45], ты спешил загрузить ее вещи в багажник — она даже закрыла на замочек жесткий чехол, в котором хранился ее костюм, чтобы ни ты, ни мама не сунули туда свой любопытный нос! Отец сидел за рулем «ауди», готовый отправиться в любой момент, и с нотариальным нетерпением скрипел передачей заднего хода, принуждая всех немедленно садиться в машину, потому что, по его мнению, вы уже порядком опаздывали.

В пути мать стала яблоком раздора: слова отца о том, что она разоделась на обычный конкурс танца, как на премьеру в «Ла Скала», вызвали обиженную реакцию Сельваджи: «Папа, художественная гимнастика!» И, действительно, на матери было вечернее темное платье до колен, туфли на высоченном каблуке, черная сумочка, инкрустированная светоотражающими камешками, и шаль. Весьма подходящий прикид для пластмассовых кресел спортзала.

Несмотря на болтовню ваших родителей, супервозбужденных от того, что их малышка будет выступать перед половиной Вероны, ты видел Сельваджу немного отдаленной, замкнутой в себе и подавленной, должно быть, от предстартового напряжения. Чтобы подбодрить ее, ты взял ее руку в свои, и она улыбнулась, хотя и не посмотрела на тебя. Но она знала, что ты был всегда рядом.

В четыре часа пополудни Дворец спорта был до отказа набит людьми, жаждущими зрелищ. В нужный момент они направили бы все свое внимание на арену. Стоит ли говорить, что от волнения ты не находил себе места, и, как это часто бывало, тебе казалось, что твое нетерпение ускорило бы подготовку к соревнованиям. Юные гимнастки, совсем еще девочки, появлялись здесь и там, бегали вдоль дорожки, передавали сообщения, поправляли снаряды, повторяли хореографию на глазах у всех или просто возбужденно разговаривали между собой.

Сельваджи среди них не было.

В шуме разговоров, которые стали постепенно затихать, около двадцати девочек, сжимавших в руках гимнастические снаряды, направились стройными рядами к центру ковра, чтобы представить на суд зрителей первое в их жизни, как ты думал, выступление. Некоторая заминка, разумеется, вызвала ободряющие возгласы среди присутствующих и побуждающие аплодисменты. Короче, двадцать воробушков, молниеносно отыграв свою программу, разбежались, уступив место следующей группе спортсменок, в которую, разумеется, Сельваджа не входила.

Лучше бы ты успокоился. Ты сам себя убеждал в этом. Но, несмотря на жесткие установки взять себя в руки, которые твой мозг посылал синьору Джонни, тебе пришлось с нарастающими беспокойством и тоской посмотреть самые разные выступления. Некоторые из них были действительно впечатляющими, и лишь к половине шестого, потеряв уже всякую надежду, ты смирился и решил ждать ее появления, когда тому придет срок.

Подавленный и расстроенный, ты даже сначала не обратил внимания на грациозную фигурку в черном, которая шла к центру ковра.

— Джови, Джови, это она! — воскликнула мама в сильном возбуждении. Ты вскочил на ноги, как только различил ее и, оставив свое место, бросился к временному ограждению, которое отделяло публику от ковра.