Теперь Сельваджа стояла на отведенном ей месте. Она поправляла свой снаряд — черную ленту, цвет которой на кончике плавно переходил в белый. Ты интуитивно читал ее мысли, ее эмоциональное состояние передалось и тебе. Даже ее дыхание, учащенное от адреналина, было таким же, как у тебя, ваши сердца бешено колотились в унисон.
Первые ноты песни, такие долгожданные и трепетные для тебя, придали четкий ритм ее шагам. Ее движения были задумчивыми и легкими. Казалось, она плыла по воздуху в легком свечении сценического костюма — черного боди, усыпанного сверкающими камушками и, вероятно, созданного каким-нибудь аниматором «Disney». Отражая свет, они ослепляли всех присутствующих. Ее движения были пронизаны изяществом и воспевали хвалу тому, что в древности считалось божественным и почти
Лента, так поэтично рисовавшая вокруг нее кольца и спирали, сопровождая сложную хореографию, будто писала стихи по воздуху. А она, выделывая пируэты на ковре, со сверхчеловеческой грацией кружилась, завершая начатую фразу, связанная с этой лентой, беспрекословно подчинявшейся каждому ее движению, каким-то невыразимым союзом тела и духа.
Мало-помалу ты стал различать слова песни. До этого тебе редко доводилось слушать ее, и только теперь, когда силой своей грации Сельвадже удалось преобразить песню, ты заметил, как прекрасна ее мелодия в своей торжественности и как заманчивы ее слова, будто обещающие тебе радость и благополучие из рога изобилия, который Сельваджа опрокинет над твоей головой…
Но… силы Небесные! Чем дальше звучала музыка и чем внимательнее ты прислушивался к словам, тем отчетливее вставала перед тобой ужасная реальность и ее непреодолимая сила. Эта песня говорила о глубокой и искренней любви, точь-в-точь выражая чувства, которые ты испытывал к Сельвадже. Мысль о твоей безмерной и все же запретной любви была все настойчивее, вызывая ностальгию и тоску, которыми песня была насыщена до предела. Теперь ты понимал, что она выбрала ее специально для тебя, это было лестно, конечно, но в то же время вызывало такую отчаянную боль, будто открывалась едва затянувшаяся рана, которую ты некоторое время пытался не замечать. «Потому что Маргарита — это все, — говорилось в песне, — она — мое безумие».
О, ты прекрасно знал, кто была твоя Маргарита, такой дорогой твоему сердцу и такой любимый цветок, хотя и запрещенный для тебя Богом и людьми. Да, Богом и людьми запрещенный, и именно поэтому — сам бы ты не смог постичь этот пассаж, это недостающее звено — еще более желанный.
Сельваджа была всем твоим миром, обратной стороной твоей души, твоего сердца, предназначенная слиться с тобой в одной крови, в одной плоти, в одно-единственное существо. Твое безумие звалось ее именем, поскольку не было минуты, увы, когда душа твоя не желала бы воссоединиться с ней, и ты не мечтал бы о том счастливом дне, когда вы были бы только любовниками, а не двойняшками, и не было бы разницы, сколько у вас общих хромосом! Отчего бы Богу, который и есть любовь, придавать значение тому, что ты ее брат, если она любила тебя?
Когда музыка стихла, неподвижная, со скрещенными в самообъятии руками, Сельваджа подождала секунду и затем поднялась на ноги перед лицом молчаливого и ошарашенного партера, прежде чем взрыв аплодисментов потряс Дворец спорта. Она кланялась в знак благодарности. Только тогда с удивлением ты обнаружил, что плакал, сам того не замечая. Ты не мог поверить, что растрогался до такой степени, тебе казалось это смешным, абсурдным и даже не достойным мужчины.
Ты видел ее там, в центре ковра, тоже растрогавшуюся. Вместо того, чтобы уйти в раздевалку, она подошла к тебе и в порыве обняла, не говоря ни слова.
— Ты была лучше всех, любовь моя, лучше всех, — шепнул ты ей на ухо.
Она еще дышала ртом от перенесенной нагрузки, это было так трогательно! И в то время как она освобождалась от твоих объятий, вы посмотрели друг другу в глаза, и ты заметил в них твою же боль и те же слезы. Быстрым движением ты вытер их, прежде чем ваши родители пришли за своей порцией объятий и поздравлений.
Затем девушка, которую ты так любил, исчезла в раздевалке, оставив после себя тонкий аромат парфюма, лишь слегка разбавленный запахом женского пота, который — помнишь? — сводил тебя с ума, мой дорогой Джованни. Того самого запаха, который исходил от ее тела, когда вы занимались любовью.
53
Как ты ни надеялся, Сельваджа не изменилась даже в силу своей любви к тебе. Ослепленный блаженством первых недель, прожитых совместно, как настоящая пара, ты поддался иллюзии, что она стала другой. Но твоя сестра была все той же неисправимой плутовкой, а ты — прежним подкаблучником, рабом и безумцем, который выполнял все ее желания и приказы.
Очередной случай представился в пятницу.
Вернувшись домой из школы, вы приготовили плоские спагетти с песто[46], и получилось очень неплохо. Вы уже собирались садиться за стол, когда она завела необычный разговор:
— Завтра суббота, во второй половине дня я встречаюсь с подругами.
