— Ах, да, — продолжила Сельваджа, — ты же была такая занятая. И каждый раз с новым мужиком! Ты отодвигала меня на задний план, как будто меня и не было вовсе, твое новое приобретение было тебе дороже. Ты даже не знала, с кем я гуляла, что делала, а теперь ты смеешь говорить мне об обязанностях? Проверь сначала, чиста ли твоя совесть, прежде чем говорить, и увидишь, какой никчемной матерью ты была.
Все это она сказала без каких-либо вспышек гнева, будто принимала участие в дискуссии на самую обычную, житейскую тему. Наступила ледяная тишина, вы только время от времени перекидывались взглядами. Ты исподволь наблюдал за мамой и за Сельваджей. Твоя сестра покончила с ужином и взялась за костыли с очевидным намерением выйти из-за стола. У нее был такой вид, будто она освободилась от давящего груза. Кто знает, сколько лет у нее в душе копились невысказанные обиды. Ни с кем не прощаясь, пока вы ошарашенные смотрели ей вслед, она вышла из столовой. Звук с трудом передвигаемых костылей исчез после того, как закрылась дверь ее комнаты.
Вы с отцом обменялись встревоженными взглядами, потом посмотрели на маму. Она была раздавлена, поражена словами, произнесенными Сельваджей, и молча смотрела на опустевший стул, который за минуту до того занимала твоя сестра. Выражение ужаса на ее лице заставляло сжиматься твое сердце. Затем она отодвинула тарелку и, откинувшись на спинку стула, тихо заплакала. Потом под предлогом сбора грязной посуды она ушла на кухню, чтобы вы не видели, как она сдерживает рыдания.
Папа бросил на тебя выразительный взгляд. Да, пожалуй, это было лучшее решение — ты встал и оставил их одних.
Задумчивый, ты направился на второй этаж, но не пошел к Сельвадже. Ты знал, что ей надо успокоиться и выпустить пар вместе с гневом. Кроме того, прежде чем выслушать ее версию, ты хотел выработать собственное мнение. Ты никогда бы не поддержал ее только потому, что любил, но очевидно, она была права насчет того, что мама слишком долго оставляла ее предоставленной самой себе. Это подтверждали и месяцы совместной жизни: дома мать почти никогда не бывала, отчасти из-за работы, отчасти потому, что в свободное время они с отцом всегда куда-то уходили. Вечером она ограничивалась тем, что спрашивала у вас бегло, как прошел день, но при этом не проявляла подлинного интереса. У нее была своя жизнь, у вас — ваша. Правдой было и то, что она не выполняла своих обязанностей по отношению к вам: она не была тем типом матери, которая выслушивает и дает советы. Она была просто женщиной, которая жила с вами в одном доме, которая произвела вас на свет, конечно, и все же казалась вам чужой, как если бы ваша жизнь на самом деле ее не касалась. Ты не мог осуждать ее за то, что ей не хватало материнского инстинкта, однако и ей не следовало ставить на первое место свой досуг, отодвигая на задний план семейные обязанности.
Но и Сельваджа не должна была так жестоко с ней обращаться, она могла бы дать ей понять некоторые вещи постепенно, может быть, чаще напоминать, что ей нужно поговорить с матерью, или просто, чтобы та ее приласкала.
Одно было ясно: эта неожиданная стычка могла многое изменить.
В десять кто-то постучал в дверь.
— Да, — сказал ты, отложив учебник по химии.
Ты ждал кого угодно, например
— Хочешь остаться со мной сегодня? — спросил ты через некоторое время.
Она кивнула, и вы сильнее прижались друг к другу в поисках удобного положения на небольшом пространстве твоей кровати.
Ты привык приходить к Сельвадже в комнату около половины двенадцатого, когда она уже ждала тебя в постели. Обычно ты сразу же юркал к ней под одеяло, и вы, обнявшись, говорили о чем угодно в полной гармонии, какую ночь ниспускает легким покрывалом на тайных любовников. Вы засыпали, не прекращая разговора, чуть ли не на полуслове.
Будильник звенел без четверти семь, чтобы тебя не застукали в постели с Сельваджей и чтобы ты мог создать впечатление, что провел ночь в своей комнате. Это вошло в привычку после того, как она получила травму. В тот вечер вы сменили комнату свиданий с уговором, что она вернется к себе без четверти семь.
— Ты была слишком жесткой с мамой, — заметил ты миролюбивым тоном.
Сельваджа слегка фыркнула поверх твоего плеча:
— Она заслужила. Надеюсь, теперь она поймет, что я пережила за все эти годы.
— Ты могла бы дать ей это понять чуточку тактичнее. Ты заметила, как она расстроилась?
— Тем лучше. Я только сказала правду. Но, если она хочет настаивать на
— Да. Но от упреков до утверждения, что она никчемная мать, все-таки далеко, тебе не кажется?
