— Слушай, не начинай и ты тоже. Мне не интересна ее точка зрения. Ты еще не понял, Джонни, что наше единственное спасение — убраться поскорее из этого племени комиссаров и нотариусов? Кто нас здесь держит? Мы совершеннолетние, можем делать все, что нам вздумается.
Тебе хотелось ответить: «Ты случайно не родственница Гитлера?», но вслух ты сказал только:
— И куда же мы пойдем, по-твоему?
— На Мадагаскар. На Кубу. Туда, где на семью приходится как можно меньше полицейских.
— Они наши мать и отец, в конце концов. Давай наберемся терпения, особенно теперь, когда у них, кажется, стало что-то получаться.
Ты хотел бы еще добавить, что между правдивостью аргументации и жестокостью по отношению к родной матери лежала целая пропасть, но не сказал, а просто вздохнул. И потом, куда уйти-то? Разве ты не помнил того, что случилось в Генуе? Оставшись наедине и вдали от дома, вы чуть было не довели ваши отношения до самого серьезного разрыва.
Вы еще какое-то время молчали.
Постепенно, слушая возбужденные бормотания, время от времени доносившиеся из спальни родителей, занятых собственными выяснениями отношений, ты с удивлением обнаружил, что усталость все настойчивее давала о себе знать. Ты закрыл глаза на какое-то мгновение, расслабился, окутанный теплой нежностью ее тела, и вскорости мягко провалился в глубокий сон. Ты даже не мог предположить, что утром следующего дня Сельваджа не побеспокоится о том, чтобы вернуться в свою комнату прежде, чем кто-то застанет вас вместе.
61
Утро следующего дня приветствовало вас скрежетом поднимаемых жалюзи, потоком солнечного света из окна и, черт меня подери, громким негодованием вашей матери. Ты открыл глаза, одновременно сев на кровати, не понимая, что происходит, пока не различил знакомый силуэт, которому в этот момент предпочел бы бенгальского тигра. Мама стояла рядом с твоей кроватью и сурово смотрела то на тебя, то на Сельваджу, которая, к тому же, не обращала никакого внимания на ее присутствие в комнате.
— Могу я узнать, что это вам взбрело в голову? — кричала мама, негодуя, красная как рак.
Сельваджа совершенно спокойно, не отвечая, осталась лежать в кровати, пока ты напрягал мозг, чтобы придумать какое-нибудь оправдание, типа ночного кошмара, который мучал твою сестру, или приступа истерики… Но так и не смог ничего сказать.
— Послушай, — решился ты наконец, — она была так расстроена из-за вчерашнего…
Ты вынужден был прерваться, потому что мама слетела с катушек.
Ты никогда не видел ее в таком состоянии, но Сельваджа была непробиваема, продолжала лежать под простынью, как если бы все происходяшее вокруг не имело к ней никакого отношения.
— Не смей оправдываться, Джованни! Чтобы этого больше никогда не повторилось,
— Мама, это не…
— Молчать! — гаркнула она тебе в лицо.
Ты застыл в растерянности.
— Отлично, — сказала Сельваджа. — Теперь скажи, что ты здесь делаешь, и потом оставь нас в покое.
Она обратилась к матери без тени уважения, с дерзостью, которая у нее включалась как по команде и которую ты никогда раньше ни у кого не встречал.
Мама вспыхнула:
— Что я здесь делаю? Нет, это ты что здесь делаешь, кто тебе позволил влезть в комнату твоего брата?
— Я позволил, — выпалил ты, бросая ей вызов.
Мать замолчала, стараясь понять, что происходит с ее детьми, пока гримаса порицания кривила ее губы.
— Вставайте и готовьтесь идти в школу, — отступила она, ожидая, что вы зашевелитесь.
— Через минутку, — зевнула твоя сестра, и ты не сдержался от улыбки, как настоящий сообщник.
— Не минутку, а сразу! Немедленно!
— Я сказала,
Мама ринулась вперед, кипя от гнева. Ты читал в ее глазах чистую ярость, которая должна была вот-вот взорваться и перейти к рукоприкладству. Она схватила Сельваджу за правое предплечье, пытаясь стащить ее с кровати. Ты не раздумывал ни секунды. Тебе дела не было, кто перед тобой, твоя мать ли, отец или просто незнакомец, потому что любой, кто прикасался к Сельвадже, дорого за это поплатился бы. Ты вскочил и силой оторвал мать от Сельваджи. Ты толкнул ее назад, вставая между нею и твоей сестрой, чтобы она не пыталась повторить своих намерений.
— Оставь ее в покое. Не смей ее трогать, — прошипел ты.
Мама, тяжело дыша, отчасти из-за физического усилия, отчасти от удивления, ограничилась тем, что потерла ноющую руку, глядя на тебя в замешательстве. Она вас не узнавала. На какое-то мгновение тебе показалось, что в уголках ее глаз появились слезы, впрочем, может, только показалось, но ясно было, что эта женщина глубоко страдала.
— Одевайтесь. Я отвезу вас в школу, — сказала она и вышла из комнаты.
Ты и твоя сестра застыли каждый в своей позе: она — сидя на кровати, а ты — стоя в центре комнаты, скрестив руки на груди, взволнованный, как и она, наверное.
— Спасибо, что защитил меня, — сказала она с подобием улыбки на лице.
