И все же решение, которое вы приняли не далее как два часа назад, — стараться не выставлять себя слишком напоказ, чтобы не разжигать еще больше подозрения вашей матери, — казалось, не имело значения для Сельваджи, потому что тем же вечером она стала демонстрировать тебе свои чувства достаточно пылко прямо на глазах у ваших родителей. Ласки, улыбочки влюбленной девушки, как раз когда мама была в метре от вас, готовя ужин.
На следующее утро, например, ты снова обнаружил ее в своей постели. На этот раз мама сделал вид, что Сельваджи не существует. Она, конечно же, понимала, что твоя сестра просто провоцирует ее, это было ясно как божий день, и мама делала все, чтобы не поддаться. Теперь уже ты сделался яблоком раздора, и это, помимо того, что ставило тебя в неловкое положение, крайне тебя тревожило.
Мама всячески пыталась оторвать тебя от Сельваджи, уводя то ее от тебя по любому поводу, то тебя от нее. С другого конца веревки твоя сестра все больше тянула тебя к себе, прибегая к тысяче уловок. Ты стал практически предметом притязаний двух женщин, отравленных взаимной яростью. Отец воспринимал эту холодную войну с удивлением, спрашивая себя, а иногда и тебя, все ли хорошо, не происходит ли чего-то странного и тому подобное. Ты отвечал, что все идет как надо, своим чередом, даже напротив, все лучше и лучше, но он не понимал твоей иронии.
Худшее наступало к вечеру, но иногда вам удавалось вырваться на волю и поужинать где-нибудь вне дома, лишь бы не выносить маминых испепеляющих взглядов.
Как-то самым обычным сонливым вечером вы с Сельваджей сидели в гостиной и читали каждый свою книгу, ты, в который уже раз, — «
— Сельваджа, не пора ли нам поговорить?
Сельваджа ничего не ответила. Не подавая никаких признаков, что она слышала вопрос, она дочитала главу и только после этого с большой неохотой посмотрела на мать.
— Нет уж, спасибо, — сказала она.
На это мама лишь вздохнула с сожалением. В последние дни она стала вызывать у тебя жалость. Под ее настойчивыми попытками командовать вами скрывалось беспокойство, что ее дети чувствуют себя некомфортно. По сути, она поступала точно так же, как Сельваджа, когда боялась чего-то и прибегала к радикальным мерам. Она пыталась найти выход, пусть и самый ошибочный, стараясь разделить вас. Хоть вы и воспринимали ее как десницу власти, для нее же это был единственный способ избавиться от тревоги, которую вызывали у нее реальные подозрения на ваш слишком интимный сговор. И все же было ясно, что она даже не предполагала, насколько серьезнее на самом деле было происходящее между вами.
— Мне действительно очень нужно поговорить с тобой, — она почти умоляла.
— А мне — нет.
Тогда мама села на диван.
— Тебе даже не любопытно узнать, о чем я хочу поговорить с тобой?
— Ну, хорошо, только будь краткой, — ответила Сельваджа. — И пусть Джованни останется здесь, — добавила она безапелляционно.
— Что ж, — начала mother Антонелла, — я хотела попросить у тебя прощения, если в прошлом тебе было плохо со мной. Я знаю, что эти слова мало что могут исправить, и знаю, что, вероятно, ты мне не поверишь, но я старалась насколько могла быть тебе хорошей матерью. Теперь я понимаю, даже если бы я вывернулась наизнанку, преодолела бы саму себя, этого все равно не хватило бы. Теперь это слишком очевидно — я все провалила. Но уверяю тебя, ты ошибаешься, думая, что я тебя не любила, потому что ты самое ценное, что у меня есть в жизни. Это касается и тебя, Джованни. Хоть я и была далеко от тебя, я никогда не переставала тебя любить. В последнее время я ошибочно думала, что лучше было бы разделить вас, я поняла, насколько это нелепо и жестоко, теперь, когда вы снова встретились и так сдружились. Простите меня за все.
Она замолчала и осталась сидеть с задумчивым видом, не произнеся более ни слова. Она пыталась переварить поражение, вероятно, даже чувствовала себя униженно, вынужденная поступиться своим самолюбием. Это вызвало в тебе такой прилив жалости, что ты решил помириться с ней.
— Ну, что ты, мама, — сказал ты, стараясь все поправить, прежде чем Сельваджа перебила бы тебя, — ты не должна беспокоиться об этом…
— Отлично. Это все? — вмешалась твоя сестра, заставив тебя замолчать своим надменным видом.
Ваша мать кивнула.
— О’кей, теперь мы можем пойти куда-нибудь. Ты идешь? — спросила тебя Сельваджа, улыбаясь, и стала подниматься наверх.
— Да, иду, — ответил ты, изумленный.
Вы с мамой сидели на диване и молча смотрели друг на друга.
— Как ты думаешь, — спросила она наконец, — она простит меня?
Этот же вопрос ты задал Сельвадже, как только вы вышли из дома, чтобы рассеять сомнения. Но твоя сестра по-прежнему держалась нахально.
