Теперь подобный исход казался очень даже реальным, как массивный дуб, который был здесь повсюду: из него были сделаны свидетельская кафедра, скамьи присяжных, стол судьи и стол адвокатов, на который сейчас защитник Джеймса, тучная и довольно грозная Анджела Риган, и поддерживающая обвинение мисс Вудкрофт выкладывали целые стопки толстых папок с доказательствами.
Ее мужа судят по обвинению в изнасиловании. Софи так и чувствовала вкус этого слова, отвратительный, как само преступление. Умом она понимала, что все происходит на самом деле, что реальность вторглась в ее жизнь, но, глядя с галереи на скамью подсудимых, рассматривая зал и отметив аристократические черты лица судьи, с которым в иных обстоятельствах она мило поболтала бы на фуршете, – Софи все равно не могла постичь смысла происходящего.
Он невиновен. Конечно же он невиновен! Софи не сомневалась в этом с того кошмарного вторника, когда его арестовали. При всех своих недостатках Джеймс на такое неспособен. Но почему ситуация зашла так далеко? Взять хоть недавние партийные расследования: одно проводил юрист, учившийся с Джеймсом и Томом, второе – их приятель по Оксфорду. Такие люди умеют создать видимость независимого расследования, гарантируя при этом правильные выводы комиссии. Отчего же этого не сделали для Джеймса? Том в долгу перед ее мужем, и в каком долгу!.. Видимо, когда вмешалась полиция, даже тридцати лет близкой дружбы с премьер-министром оказалось недостаточно.
– Так что, договоримся на апрель? – вырвала ее из задумчивости мисс Риган, адвокат Джеймса, говорившая с белфастским акцентом и почти мужской хрипотцой.
Адвокаты и судья утрясали «административно-бытовые» вопросы, будто процесс над Джеймсом был предметом, которому нужно подобрать место.
Слушание подошло к концу – первое заседание назначили на апрель и согласовали сумму залога, и вот уже Джон Вести, поверенный Джеймса, отодвигается на стуле и, улыбаясь, что-то шепчет адвокату. Софи поднимает взгляд к потолку, пока юристы собирают документы.
Наконец секретарь суда попросила «всех встать». Потолок высокий, он состоит из восьмидесяти одной панели матового стекла. Софи пересчитывает их, инстинктивно ища порядок: девять аккуратных рядов по девять квадратов. Небо облачное, серое, невыразительное, давящее, неприветливое. Над крышей мутным пятном проносится стая птиц – темная клякса, передразнивающая людей в зале, насмехающаяся над ее мужем, отпущенным под залог, но не на свободу. Через стекла сочится тусклый свет. Софи страстно хочется солнца и простора, пышных зеленых полей и тихого довольства без всяких мыслей.
Апрель. Значит, впереди еще четыре месяца этого ада. Но Софи хочется продолжать, чтобы побыстрее с этим покончить. Положить конец надвигающемуся ужасу. Шесть мучительных недель она готовилась, по много раз анализируя свои варианты. Шесть недель долгих пробежек по берегу Темзы и изнурительных занятий в тренажерном зале, от которых немело тело, но не разум. Шесть недель, чтобы заново оценить их с Джеймсом отношения и спросить себя: чего я в действительности хочу?
Ответ Софи нашла на ощупь, потому что после того ужасного вечера в октябре не осталось никакой определенности: больше всего она хочет, чтобы не развалилась ее семья. Она хочет Джеймса. Несмотря на унижение, которому он ее подверг, несмотря на гнев из-за его неверности и эгоизма, навлекших на них все беды, Софи все равно хотела быть с мужем. Она не сомневается в его невиновности, так отчего же ей не остаться с ним?
Джеймс необходим ей как воздух. Порой Софи ненавидела себя за эту зависимость. Может, потребность держаться за своего мужчину заложена у нее в ДНК? Особенно сильно Софи ощущала ее в студенческие годы, догадываясь – всего лишь догадываясь: Джеймс ей изменяет, что бы он там ни говорил. Или же эта зацикленность возникла из-за постоянных измен отца Софи и не в последнюю очередь связана с финансовой стороной вопроса? Когда Макс ушел от Джинни накануне ее пятидесятилетия, трое их дочерей уже не жили дома, поэтому ей мало что досталось в качестве финансовой компенсации, хотя она сразу после свадьбы выбрала карьеру жены. Джинни твердила, что она «абсолютно счастлива», но ей пришлось продать старинный пасторский дом и удовлетвориться коттеджем в Девоне. Эмоционально ее жизнь стала ровнее – исчезли длительные периоды обостренной ненависти к себе, начинавшиеся всякий раз, когда Макс находил себе новую женщину (Софи росла в обстановке этих обострений), но, лишившись особняка, прежнего круга общения и социального статуса, Джинни жила теперь почти затворницей с двумя собаками – черным лабрадором и каштановым спрингер-спаниелем.
